Крошки лета

Наступал июль - как всегда, каждый год в один и тот же день. И вместе с ним, немного погодя, будто застенчивый мальчик, переступающий порог отцовского кабинета,  проникало в дом через тюль занавесок легкое дыхание жасмина. Она традиционно ждала этого момента на веранде, среди льняных подушек, потому что хотела первой услышать этот нежный запах, считая его родственным своему собственному аромату. Едва успев обонять его, ребенком она мчалась в дом, подсовывая пряди каштановых волос под нос каждому встретившемуся, горячо желая убедить и убедиться в своей правоте. Сейчас ей 28, и потому многих новых знакомых подобные заявления забавляли, раздражали, приводили в неловкое положение человека, который еще не решил, шутят с ним или нет. Наряду с аксиомическими заявлениями уютно и в гармонии друг с другом существовали джокондовская улыбка и невесомо легкие звуки голоса, которые брусничным чувственным ртом умело, с долей кокетства сплетались в слова, и ему этого было достаточно и даже более чем много. Её присутствие в его мире занимало объёмы, подобные тем, что занимают воды мирового океана, с самого раннего детства.

Услышав тоненькое поскрипывание половиц, она обернулась и успела поймать в воздухе ладонь, рассеянно блуждавшую в поисках поверхности стола. Вся мебель была утром отодвинута к стенам, чтобы освободить пространство. Он сел рядом, смотря прямо перед собой серыми, прозрачными, как свежевымытые окна, глазами; она внимательно следила за этим стеклянным взглядом.

- Рассказать тебе что-нибудь?

Трудный, отстранённый кивок. Она бесшумно вдохнула воздух.

- Средь хлебного, длинного, минного поля лежали валетом, катая во рту последние крошки лимонного лета, смеясь в пустоту. И щедрое солнце…*

Он молчал и смотрел далеко, туда, где дорога уходила за небольшую гору, переваливалась через неё и пропадала, оставляя только чистое, огромное, голубое космическое пространство. Точками мельтешили в нём степные птицы,  и их он тоже не видел.

Брусничная губа чуть покривилась, дрогнула раз, второй. Тело ощущалось как опускающееся в бесконечность, а ещё было чувство, будто времени не существовало сейчас и никогда вообще, было много других чувств, которые были мельче этих двух, но все равно они бушевали, как кипящая вода, а тело было котлом – и таким же тяжёлым. Иногда бывает так, что момент настал, внезапно произошло что-то чудовищно грандиозное, и вы остро ощущаете это одним лишь разумом, на автопилоте, без какой-либо поддержки иных чувств, и потому все ещё боитесь поверить. И вы тайно и бессловно молитесь, чтобы кто-то еще сказал вам… сказал, что все уже свершилось. Молитесь, сами того не осознавая, чтобы реальный мир снова опустился на своё место и перешел за черту невозврата, и желая, и страшась этого одновременно.

- Это Ривелоте, - пояснила тихо.

- Хорошо, Майя, - бесцветным голосом произнес он, хотя не услышал ни одного её слова. – Это хорошо. Насчёт твоей свадьбы, тебе сегодня надо будет позвонить… всем. Она умерла. – Сухо шелестнуло в воздухе. Устало и медленно поднялся, принял протянутую её рукой трость и, тихо постукивая, чтобы не споткнуться о мебель, пошёл обратно в дом - провожать доктора, звонить матери, готовясь совершить огромное количество тех дел, которые в конечном итоге покроются пылью и пеплом на полках памяти, но которые не имеют права быть незавершенными.

- Я знаю, - сказала она как бы самой себе, снова оставшись на веранде в одиночестве, и удивилась тому, что действительно знала с самого утра то, что стало настоящим минуту назад. Повторила это еще раз и еще, чтобы убедиться. Щёки её слегка заалели, всё вокруг встало на свои места. Свадьбы не будет ни завтра, ни послезавтра, ни через месяц. Её ждала телефонная книга, поездка в бюро ритуальных услуг и другие хлопоты. Бабушки нет больше и не будет

никогда.

Но вот, опять – дежавю: как будто эта реальность, в которую она вступила только что, стояла за дверью, ожидая подходящего момента, как будто и не могло быть другого варианта, где она счастливо и шумно выходит замуж, а родная, большетелая, как медведица, мать её отца мирно наблюдает за летящим в небе букетом невесты. С братом они обожали до одури пироги с множеством начинок, гречневые родинки и лучики морщин на её лице, чёрного кота, который признавал только свою хозяйку. И всё равно не ощущалось поражения, растерянности, и убита горем она тоже не была. Долгие месяцы болезни завершились лишь так, как они логически могли, и это тоже было прозаично и слишком ясно. Время спуталось, как старые нитки: кубометры её слёз, молчание отчаяния уже ушли в прошлое, пережив настоящий момент на несколько недель, и сейчас были только хлопоты, серьёзность и какая-то даже… надежда? Показалось. Вздохнув, как после долгого дня, Майя встала с подушек, выпрямилась, намереваясь идти в дом, к брату, и неожиданно почувствовала слабенький, робкий, очень знакомый аромат. Жасмин был здесь, в этой реальности, на своём полноправном месте, в потоке июльского теплого ветра. Чуть запоздал, правда. Чуть-чуть.

*Использован фрагмент стихотворения Анны Ривелоте «Средь хлебного, длинного, минного поля…».

 _______________________________________________________

автор текста: Марианна Мартынова

Культура и рынок. НАУЧНЫЙ ПОДХОД

В обществах с торговым обращением произведения культуры становятся в той или иной степени предметом купли-продажи, и само существование художника или мыслителя так или иначе оказывается связанным с коммерческими факторами. Производство на рынок означает, что предмет искусства становится товаром — независимо от того, имеет ли он уникальное значение или же существует во множестве копий. Соответственно и успех художника определяется спросом на его продукцию на рынке. При капитализме рынок становится основной формой материального обеспечения культурной деятельности. Хотя рынок был и раньше, и сохраняется в некоторой степени при социализме, художник и писатель, ученый и мыслитель должны создавать некоторые продукты — картину, книгу, музыкальное произведение и т.д., которые отвечают потребностям других людей и могут быть ими куплены. Естественно, что имущая часть населения в состоянии заказывать и покупать произведения искусства, оказывая тем самым коммерческое давление на художника, вынужденного зарабатывать себе на жизнь. В этих условиях возникла трудная дилемма между свободой творчества и зависимостью художника от коммерческого успеха (а в крайних вариантах «между самооплакиванием и проституированием»). 

Рыночная цена произведения искусства и всякого предметного воплощения духовной культуры (художественного полотна, романа, научного открытия) не находится в непосредственном отношении к его духовной ценности. Из истории жизни таких крупных писателей XIX в., как Бальзак, Пушкин, Достоевский, мы знаем, насколько неустойчивым оказывалось их финансовое положение. Споры между художником и продавцом тянутся и по сей день, и лишь немногие деятели культуры могли добиться материального успеха или хотя бы относительного благополучия, если полагались только на рынок. Хорошо известно и то, что на рынке преуспевающими могли оказаться создатели далеко не лучшей продукции, которая пришлась по вкусу широкой публике. Так, великий голландский живописец Винсент Ван Гог скончался в нищете, никем не признанный, а впоследствии его картины побили на рынке все рекорды и продавались за миллионы долларов. 

Освобождая художника от диктатуры государства или церкви, рынок вместе с тем ставит его в сильнейшую зависимость от колебаний коммерческого спроса. 

Предпринимательство и культура 

Предпринимательство постоянно играло и играет значительную роль в регуляции культурной деятельности, и эта роль неизменно возрастала по мере развития капитализма. Конечно, основным механизмом влияния предпринимательства на сферу художественной культуры является рынок. Еще на заре капиталистического предпринимательства богатые купцы и фабриканты выступали «донаторами», получая за вознаграждение от художников свое изображение в качестве «волхвов, приносящих дары новорожденному Христу», верующих, благочестиво поклоняющихся Богоматери или оплакивающих ее Успение, а позднее просто портреты на фоне домашнего интерьера. Именно богатство было условием расцвета живописи, архитектуры, музыки, книгоиздательства. И хотя в этом проявлялась большая доля тщеславия, это богатство, соединяясь с культурой, служило и на пользу последней, так как поддерживало ее существование через обеспечение заказов на произведения «высокого искусства», получившего признание во вкусах культурной элиты. 

Особое место в развитии различных видов художественной культуры занимают меценаты, имеющие своих предшественников еще в древней истории многих стран. Этим видом патрониро-вания занимается сравнительно небольшая группа очень богатых людей, хотя в скромных размерах к ней могут присоединиться и люди среднего достатка, что и происходит в последние десятилетия в развитых странах. Как раньше, так и теперь многие меценаты были и являются тонкими ценителями искусства и по мере возможностей и нравственных устремлений вносят свой вклад в его развитие. Но конечно, для данного типа деятельности еще в большей степени, чем для других субъектов социального регулирования культуры, характерна рекламная сторона. Именно этим обессмертил свое имя шведский фабрикант Альфред Нобель, основавший фонд, ежегодно присуждающий самые известные в мире премии за открытия в области науки и за литературные произведения. В нашей стране хорошо-известны имена таких покровителей искусств, как П. Третьяков и С. Морозов. 

Конечно, между признанием и материальным обеспечением возникало немало препятствий и разрывов, результатом которых могло быть нищенское положение талантливого художника и его смерть в безвестности. 

Существуют определенные противоречия между участием го-сударства и большого бизнеса в поддержании культуры, возникающие в силу того обстоятельства, что государство все же отражает более широкие общественные интересы, чем отдельные слои и группы бизнеса, и поэтому может действовать в ущерб отдельным слоям и группам буржуазии (например, оказывая предпочтение не «атлантическим» штатам, а Дальнему Западу или южному штату Техас). 

Однако в большинстве стран вмешательство государства в культуру, как и в другие сферы жизни общества, так или иначе строго лимитировано. Когда государство «превышает полномочия» или если его деятельность не дает желаемого результата, оно становится объектом критики со стороны ряда общественных сил, среди которых наиболее влиятельным зачастую оказывается именно большой бизнес. 

Впрочем, обычно перекосы в распределении сфер влияния и функций обоих институтов устраняются и достигается налаженное и динамичное согласование. Между менеджментом, правительственной бюрократией, местной администрацией, художественной интеллигенцией и университетскими кругами достигаются определенное рассредоточение функций и координация деятельности по регуляции культурной жизни. 

В современных странах развитого капитализма различные слои бизнеса, а также сеть филантропических учреждений берут на себя определенную долю участия в регуляции культурной сферы. Конечно, такое участие имеет и вполне определенные экономические цели, связанные со следующими критериями: а) повышение культурного уровня персонала фирм и корпораций, что повышает рентабельность и прибыли; б) общественный престиж «патрона искусств» способствует упрочению веры в «добротность» фирмы и в хозяйственных делах; в) содействие процветанию искусств так или иначе обогащает духовную жизнь общества и снижает остроту социальной и политической ангажированности; г) расширение культурной деятельности дает мощный стимул и для расширения деловой и социальной активности, что и привело к созданию «индустрии массовой культуры», достигшей огромного размаха. 

В силу такой заинтересованности все большее развитие получают различные формы финансового участия, вклады в художественную культуру через создание культурных центров, музеев, выставок, интерьеров и т.д. 

Характерным сдвигом в механизме коммерческой регуляции художественной жизни в 70-80-х гг. стало широкое подключение бизнеса к массовой культуре и даже к различным направлениям контркультуры (молодежная, движения «зеленых», за «альтернативный образ жизни»), движению национальных меньшинств и т.д. И конечно, развитие средств массовой коммуникации заметно изменило коммерческие пропорции. Все большее значение стали приобретать зрелищно-драматические виды искусства и аудиовизуальные средства коммуникации. 

Все эти механизмы регуляции в большой степени способствуют сбалансированию хозяйственной и культурной сфер деятельности, поддержанию оптимального уровня культуры несмотря на экономическую обусловленность самого производства. Конечно, и большой бизнес тем самым добивается нейтрализации отношения к нему в общественном сознании и расширения сферы симпатий его деятельности. Немаловажно и то, что, идя навстречу творческим пожеланиям культурной элиты, большой бизнес ослабляет критику в свой адрес со стороны радикально настроенной творческой интеллигенции, а удовлетворяя потребности в «массовых идолах» — и навязывая эти потребности, — адаптирует широкие слои населения к функционированию в условиях массового общества. 

Система регуляции культур подвержена изменениям в соответствии с процессами, происходящими как в политическом механизме общества, так и в функционировании хозяйства. Усиление общей хозяйственной и политической интеграции западных стран как во внутринациональных, так и в межнациональных рамках привело к тому, что все большее значение стали приобретать не только наднациональные органы (в том числе ООН, ЮНЕСКО, Европейский парламент и т.д.), но и транснациональные корпорации и международные фонды, распространяющие свою деятельность на различные уголки земного шара. 

Но главное изменение связано все же не с государственной политикой или формированием и расширением неспециальных механизмов, институтов, фондов и т.д., а с разрастанием новой системы продажи товаров, через которую оказывается воздействие на общественное сознание и поведение в самых различных сферах, формируются действенные духовные и материальные запросы, ориентации и вкусы различных социальных слоев. Именно товар становится средством удовлетворения не только собственно материальных потребностей, но и духовных запросов. Последние не сводятся просто к комфорту и стилю, но требуют приобщения к собственно духовной жизни. Это достигается и через использование образов, мотивов, сюжетов «высокой культуры» (широкое распространение копий, сувениров, туризм к центарм мировой культуры), а вместе с тем и через стилизацию и эстетизацию новых товаров, рекламу и т.д.
______________________________________________________________________

Ерасов Б.С. Социальная культурология. - М.:Аспект-Пресс, 2000.- 304-331.

Я не люблю людей

Я не люблю людей.

Вряд ли, когда отец привез мне из США в подарок бейсбольную биту, он мог догадываться об этом. Впрочем, какое ему дело до меня! Четырнадцатилетний сын, с которым он, в лучшем случае, видится вживую один-два раза в год, а остальное время изредка общается в Skype или присылает традиционные SMS с поздравлениями на новый год, рождество и день рождения, уже давно вырос. И произошло это взросление в его отсутствие. Многие психологи, психиатры и социальные педагоги, которых я успел посетить в последующем, говорили, что причины моих вспышек агрессии заключаются в отсутствии рядом отца, а следовательно, в моем подсознательном желании привлечь к себе его внимание. Но что они могут понимать?! Причина моих «вспышек агрессии» только в одном – моей нелюбви к людям.

Да, я не люблю людей, и моя бейсбольная бита мне в этом помогает.

Когда я попросил отца перед его очередной командировкой в Россию привезти мне в подарок настоящую бейсбольную биту, он был удивлен.

- Проявляешь интерес к бейсболу? Какая-то определенная команда нравится? Или увлечен процессом игры? – он как всегда приветливо улыбался, изображая искренний интерес к моей жизни, а я с деланной застенчивостью и терпением, чтобы не отправить его с этими вопросами куда-нибудь подальше, плел в ответ какую-то чушь, смысл которой не помнил уже через пять минут после окончания нашей беседы.

Бита мне была нужна не по причине моего мифического увлечения бейсболом.

- У тебя же батя за океаном?! – как-то наводя меня на нужную мысль, заметил Витек – мой лучший друг и соратник по нелюбви к прямоходящим тварям. Он живет в полноценной семье, но, тем не менее, любви к людям больше в нем не стало.

- Ну…

- Так вот и отлично, пусть привезет тебе бейсбольную биту. А мы ее уже здесь и прокачаем!

Мысль Витька мне понравилась. Через несколько часов я представлял, как буду крепко сжимать удобную рукоять биты, от плеча замахиваясь, чтобы нанести сокрушающий удар по жертве.

«Иди сюда и прими свое лекарство, детка!»

Вот и сейчас, помещенная в футляр, отлично продемонстрировавшая себя в нескольких походах, она продолжает радовать меня.

Я надеваю свою черную футболку с длинными рукавами, на которой красуется принт из игры «S.T.A.L.K.E.R.». К футболке отлично подходят штаны военного покроя цвета хаки, а еще растоптанные кеды. Бабушка опять будет сетовать на то, что ее внук так тепло одевается в такую жару, но, во-первых, это бабушка и она всегда сетует, а во-вторых, моя одежда – моя форма, неприметная и неброская, самым лучшим образом подходит для того, чтобы на одной из окраин моего родного Новосибирска я в очередной раз мог показать то, как я не люблю людей. 

Все наши прогулки происходят вечером. Летом темнеет поздно, в одиннадцатом часу, когда ненавидимые мною особи начинают расползаться по своим норам.

У нас с Витьком есть одно любимое место, где все и случилось в первый раз. Небольшой, заросший сквер в одном из отдаленных жилых массивов города. Там редко ходят днем, а чтобы вечером… только отчаянные. Первая жертва была как раз из такой категории. Пьяный гопник лет двадцати, в спортивных штанах и застиранной олимпийке возвращался домой, когда я и Витек встретили его на своем пути. Было это, когда у меня еще не было биты, а ее отсутствие заменяли несколько деревянных палок. Момент неожиданности, тяжелые удары, а потом запинывание ногами… Первый раз было страшновато, а во второй раз очень приятно. Я никому об этом не рассказывал, но когда второй раз мне пришлось избивать молодого то ли киргиза, то ли узбека, я даже испытал оргазм! Самый настоящий, приятный и насыщенный оргазм! Сначала были удары по телу жертвы, потом с каждым новым ударом я чувствовал некое возбуждение, а когда тот уже валялся скукожившийся на земле с разбитым лицом и кровоточащими ранами по всему телу, я чувствовал, как волна тепла и удовольствия расходится по мне изнутри.

Иногда мы с Витьком меняем нашу дислокацию на другие районы города. Бывают длительные периоды, когда мы не выходим в наши вылазки, но долго без них ни я, ни он не можем. Нелюбовь к людям должна реализовывать себя!

Некоторые из близких друзей сначала думали, что я состою в какой-нибудь организации типа нациков и защищаю город от черных, но мне без разницы, кого не любить – черных, белых или желтых. Я не люблю всех людей.

На следующий день после того, как один из приятелей Витька поделился со мной своими соображениями по поводу националистических вопросов, по иронии судьбы или по ее издевательству, мне позвонил один из участников движения «АнтиФА» и попытался привлечь меня в их организацию. Но быть на одной стороне баррикад против другой стороны баррикад мне абсолютно не интересно. У них у каждого своя идеология, идея, духовные наставники и ненужные традиции. У меня же есть только одно – нелюбовь к людям, а еще Витек и парочка других друзей, с которыми мы эту нелюбовь воплощаем в жизнь.

Как-то один из друзей – Женя, у которого тоже есть бейсбольная бита, спросил меня, не боимся ли мы убить кого-нибудь, и убивали ли? В его глазах таилась забавная смесь из страха, любопытства и непреодолимого желания почувствовать, каково это - избивать невинных людей только из-за того, что не любишь их. Я сначала хотел запугать мальчишку и соврать, что убивали, и убивали не раз. Но врать я не стал, потому что, действительно, никого, ни разу мы не убивали. Может быть, только делали инвалидами, оставляли без каких-то внутренних органов, ломали кости, заставляли молить о пощаде, но чтобы убивать… это было бы слишком жестоко.

Женя тогда сходил с нами и даже нанес несколько хлестких ударов по спине очередной жертвы, но больше ни его, ни жертву я не видел. Такое тоже бывает.

И вот я собираюсь на очередную прогулку.

Бабушка возится на кухне, готовя свою стряпнину, мама как всегда задерживается на своей работе, а я готов прочувствовать то, что хочу прочувствовать.

Витек сегодня не сможет составить мне компанию, и я буду со своей жертвой один на один, но подобное тоже бывало. Главное - не растеряться в последний момент и сделать все так, как нужно - не отдать приоритет противнику, не пропустить его попытки самообороны. Пока проблем с этим не было, тем более что подарок отца – значительный аргумент в преобладании силы. Теперь я даже не знаю, как мог бы обходиться без этой замечательной биты.

Однажды в школе я очень пожалел, что у меня не было этого весомого аргумента с собой. Урок алгебры был в самом разгаре, а климактеричка – учитель пыталась унизить меня перед всем классом, называя бездарем и тупоголовым придурком, не способным решать элементарные уравнения. Из-за этой твари и ее уравнений меня в итоге отвели к школьному психологу, после чего направили к психиатру, а после и социальному педагогу. В моих словах, обращенных к этой математической твари, усмотрели не просто неуважение, а скрытую агрессию и угрозу, способную вылиться в деформацию моей личности… бред, в общем, и никакой истины. Жалко только то, что мне так и пришлось оставить эту училку нетронутой, чтобы не привлекать ненужных подозрений, хотя моя нелюбовь к людям после этого только усилилась.

А ведь я признавался честно, что не люблю людей. Без всякой лжи и приукрашиваний, без доли сомнения и пафоса я честно сказал психологу о том, что мне ненавистны многие из ей подобных.

- Как же ты можешь не любить их всех? – удивленно спросила она в ответ. Но с тем же успехом я мог бы ответить ей вопросом на вопрос: «А как же я могу их всех любить?» Вообще, «любовь» и «нелюбовь» достаточно странные и абстрактные категории. Как можно «любить всех» или «всех не любить»? И кто вообще способен дать определение любви или нелюбви. Все равно нет большей в мире лжи, чем ваши слова: «Я вас всех люблю!» Сифилитического БОМЖа с капающим гноем с головки пениса вы тоже любите?!

Впрочем, долгие это рассуждения, а мне пора! Я зашнуровываю кеды, беру футляр с битой и кричу уже с порога: «Ба, я гулять!»

Бабушка, отвлеченная моим возгласом, выглядывает с кухни: «Только, Игорюшка, допоздна не гуляй. Пару часиков и домой».

Я для нее еще Игорюшка… мило. Может быть, однажды я пойму, насколько не люблю и ее. Время покажет.

____________________________________________________

автор текста: Константин Покровский 

Ультрамариновые сны

Мир Ховарда Беренса. Мир  без теней - и даже те, что тени, не несут угрозы. Они есть только безмолвные охранники твоего присутствия в мире твоего воображения, ощущений и памяти.

Как часто ты испытываешь благодарность за холодный ветерок, гладящий кожу твоей юной подруги?

Что солнце для тебя – сфера природного фонаря, источник безграничного света или божество?

Как часто ты счастлив?

Смута тебе подруга или радость-спутник?

С точки зрения вселенной, любое событие нейтрально, и только  мы сами придаём ему тот или иной смысл.

Ховард Беренс – всемирно известный современный американский пост-импрессионист (род. в 1933 в Чикаго), которого заслуженно называют "Моне 21 века". Используя технику работы «палитры ножом», он  безошибочно убирает всё лишнее из твоего воображения, позволяя безостаточно отдаться чувственным и в то же время умиротворяющим образам.

Ховард начал рисовать в юности после тяжелой аварии, будучи прикованным к постели. Быть может, именно это во многом предопределило компенсаторную тягу к яркости красок, колористике, обилию солнца и воздуха. Его работы - словно красочный мигающий знак спасительного маяка, который говорит тебе, что ты не карикатурен, а красив, и не бесцелен, а просто неспешен в самом прекрасном понимании этого слова. И можно просто созерцать эти  застывшие ноктюрны. Штрих — поворот, выше голову, мой друг, выше! Красота ещё не ушла полностью  - она будет здесь, пока нужна тебе, пока ты способен ощущать красоту поверхностью своей кожи, пока она струится под ней и ты дышишь этим пряным ароматом бесконечного ощущения чуда и свободы. Вива импрешн, милый друг! Этот мир — он для нас, и даже если так только кажется — ещё есть на этой земле краски, творящие магию воспоминаний.

А ты всё смотришь и смотришь на эти полотна!!! Сначала замираешь от того, чем кажутся они на первый взгляд, и, подобно Офелии из «Трёх историй», мне хочется ставить ноль этим картинам — но это не означает пустоту. НОЛЬ как точка абсолютного возврата и точка, которая даёт тебе право на ошибку, на тысячу жизней, на то, чтобы быть тем, кем хочешь, и не быть тем, кем НЕ хочешь — ты просто видишь эти линии, эти залитые светом и волшебством улицы и понимаешь, что можешь всё!

Этюд, и вот я вижу маленькое бистро на углу улицы. Неумолимое чувство заполняет меня, как любовь — влюблённого — до отказа. Я чувствую, что хочу работать в этом маленьком  кафе, подавать кофе и  свежие плюшки случайным и постоянным посетителям, носить лёгкую кофту поверх ситцевой рубашки цвета морской волны и долго-долго-долго гулять и сидеть на берегу реки, где жизнь такая, какой мы её знаем, не имеет границ прекрасного. Она – добрый и бесконечный друг, чудесный голос, не морочащий и не зовущий, а просто создающий фон, фон для мечтаний, для любви и для праздника. И нет горя, боли и страданий, и смерти нет, пока есть мы. А когда она придёт, нас не будет … Поворот …Следующий образ…

Эти работы - словно красочный мигающий знак спасительного маяка, который говорит тебе, что ты не карикатурен — красив, и не бесцелен — а просто неспешен в самом прекрасном понимании этого слова. И можно просто созерцать эти  застывшие ноктюрны. Штрих — поворот, выше голову, мой друг, выше! Красота ещё не ушла полностью  - она будет здесь, пока нужна тебе, пока ты способен ощущать красоту поверхностью своей кожи, пока она струится под ней и ты дышишь этим пряным ароматом бесконечного ощущения чуда и свободы. Вива импрешн, милый друг! Этот мир — он для нас, и даже если так только кажется, ещё есть на этой земле краски, творящие магию воспоминаний.

Impression – я вижу, как капли дождя, бегущие вниз по стеклу, спешат наперегонки...

Impression – предрассветная тишина мегаполиса – божественное соло...

Impression – увядающие розы не теряют достоинства.

Impression – я чувствую, следовательно, Я существую. 

__________________________________________________________

автор текста: Генриета Аксель

Черный прямоугольник РПЦ

Новость, о которой пойдет речь сегодня, как-то не особо освещалась нашими СМИ. Можно даже сказать, она просто прошла мимо масс. Да и, правда, что тут освещать - ну был Поп, стал купец. Особо ничего ведь не произошло. А если кого и заденет за живое сея метаморфоза, то и пускай беснуются в преисподних этих интернетов. До этих иродов мы доберемся потом - законом о клевете и цензуре в тех самых интернетах. А благочестивый люд, как ему и положено, внимания не обратит.

Но все же вернемся к Попу… Или, подождите, все же к Купцу?
20 марта сего года великая и могучая РПЦ (для тех, кто не в курсе всех этих аббревиатур, сие значит Российская Православная Церковь. Во как!) одобрила переиздание сказки бессмертного классика, светила всей российской литературы, по совместительству эфиопа в  десятом колене А.С Пушкина – «О попе и о работнике его Балде». Чувствуется, Александр Сергеевич, пользовавшийся в последнее время особой популярностью, сейчас набирает максимальную вращательную скорость, и, вероятно, в скором времени будет замечен где-то в районе Антарктиды.

… Ну да ладно, хватит этого детского сарказма.

Что же в итоге в этом переиздании такого, что может людей думающих не МДХ, а головным мозгом, заставить упасть в приступе эпилепсии? Как говорилось чуть выше, Поп стал у нас купцом. И что? По словам РПЦ в лице протоиерея Владимира Вигилянского, поводов для паники нет. Это не цензура и не предпосылки к кострам святой инквизиции. А не что иное, как самый настоящий вклад в изучение и популяризацию наследия великого русского поэта.
Аплодисменты! Бурные Овации!

Вероятно, когда одни, потом вторые, а затем и третьи смешивали с пеплом и грязью бесценные знания папирусов Александрийской библиотеки, так же рассуждали…

Хотя, я круто взял. Так что обратно к нашему Купцу.

РПЦ оперирует тем, что якобы восстанавливает историческую справедливость. Что на самом деле изначально в рукописях как раз был Купец, а не тот самый злосчастный Поп. Точнее, Поп был, но вот сказ при жизни поэта так и не увидел свет. А уже после смерти Пушкина попал к некоему товарищу Василию Жуковскому - со всем остальным творчеством и параллельно с правами на издание (примечание автора: Василий Жуковский не некий товарищ, а что ни есть тот самый Василий Жуковский).

А тот в свою очередь решил, что высмеивать служителей культа нехорошо, и легким росчерком пера сменил герою рясу на костюмчик от Армани.

Вот в таком вот виде, в году этак 1840, сказка и попала на прилавки. То есть, в редакции того самого Жуковского. И только спустя 42 года свет увидел версию с Попом в собрании сочинений Пушкина под редакцией Ефремова. А в скором пришли люди на броневиках. А как мы знаем из курса средней школы (к счастью, его еще пока не понерфили), с этими субъектами у представителей культа как-то не сложилось, впоследствии их знакомство привело к массовому выпиливанию вторых. Так что с приходом людей в кепках и кожаных плащах (Матрица тут не при чем) версия Ефремова стала каноничной.

Вот как раз эту историческую несправедливость и разоблачила РПЦ и уже сумела напечатать небольшой тираж в районе 4 тысяч копий под издательством Святого-Троицкого собора города Армавир на Кубани. Кстати, местные посредники также лепечут про справедливость и оригиналы.

«Если это была воля Пушкина и наследника, который был издателем и выпускал его неопубликованные вещи, то он (отец Павел – тот, кто всю кашу и заварил) ничего не нарушил. Это не самочинство священника, а памятник литературы, который он переопубликовал», - заявил Вигилянский.

Но ведь товарищу Вигилянскому лучше знать, что есть что. Ведь он относится к верхушке тех, кто с легкой руки правил свои же священные писания на протяжении столетий. Как правило, в угоду себе любимым.

А мы тут про Балду, Попов и Купца… да бросьте вы это дело, барин!

И все бы хорошо, если бы не ученые (ух эти ученые! На бочку бы их с порохом) Государственного музея им. А.С. Пушкина, что подсолили пилюлю. «Наши научные специалисты не видят никакого криминала в том, что Жуковский изменил текст Пушкина. Жуковский понимал, что без этих изменений произведение просто не будет опубликовано. Кстати, он делал это не раз - чтобы пройти церковную цензуру, изменял и некоторые слова в стихах Александра Сергеевича», - сообщила руководитель пресс-службы музея Вероника Кирсанова.

Что это значит. А значит это то, что РПЦ вроде как не восстанавливает историческую справедливость, а наоборот пытается повернуть реки вспять, искажая первоисточник.

Можно ли это открыто назвать цензурой? - И затрудняюсь точно ответить на этот вопрос. Хотя бы потому, что старые книги на прилавках не заменяются на новую версию принудительно.

Но все же, на мой взгляд, прецедент на лицо.

Но и в конце хочу вам еще подкинуть пищи для размышления:

В июне 2010 церковь потребовала подвергнуть цензуре «17 мгновений весны». И просьба церкви была удовлетворена.

Под нож попали некоторые диалоги и моменты фильма.
Не буду приводить их, так как вы спокойно найдете список в тех самых интернетах.

На этом прошу откланяться. Всем счастья и добра.

 _____________________________________________________

автор текста: Рэй Джонс

Привет, иконки!

Время катилось к часу, а трактор ещё тарахтел, в соседнем дворе шла стройка. От солнечных лучей оставались блики оконных рам. Я в который раз растянул ноги и взял клавиатуру, чтобы разобраться наконец со своими демонами. Заварил крепкий крупнолистовой чай, закидал лимоном и морошкой, которую выторговал у дамы преклонного возраста неподалеку от парка. Мне нравится сидеть там, где убили Пушкина. В этом парке. Не припоминаю, с кем у него была дуэль, но имя Александра Сергеевича будет жить вечно. Сижу я, отстукиваю подушечками пальцев по клавишам. Ночь пятницы уже в разгаре. А передо мной только яркий монитор, чайник, и мышка застенчиво посвечивает красным. Сколько ни старайся, но в который раз ни одна живая душа не стремится разделить со мной это самое сокровенное время. Когда листва внимательно слушает ночь, а звёзды ласкают небеса. И, знаете, хочется просто поговорить. Так, чтобы руки грелись от её тепла, пока мы отслеживаем большую медведицу. Потом петь и плясать, бесшумно ступая по крышам побелевшего Петербурга. Но не сейчас. Когда-то потом, возможно. И чем дольше я живу, тем чаще приходится встречать волшебство рассвета в одиночку. Понимаю, почему у меня получаются эти строки. Никто не стоит над душой, не тащит в постель, знаете ли, как бывает. Приходишь с работы домой. Уже плохо звучит, но тем не менее. Приходишь, туфли долой, носки если не в ведро, то в стирку. Вспотел. Залазишь под теплый душ. Ничто не предвещает беды. А потом твоя возлюбленная начинает обрывать телефон. Я каждый раз чувствую себя, как Моника. Так зовут мою собаку. Мы с ней давно расстались, я тогда обещал написать про неё где-нибудь. Моника, когда не хотела что-то делать, но понимала, что хозяин просит,  не могла отказать. Вот и я закручиваю воду в душе. Стою голый и мокрыми пальцами давлю на монитор.

- Привет! – Говорю, а сам замерзать начинаю.

- Ты опять не в настроении что ли? Ну, давай!

Ради этого вопроса девчата по всему свету стремятся доконать всех живущих на земле парней. И ещё удивляются, почему это мы отходим раньше. Изобретая телефон, Мартин Купер, вероятно, не предполагал, что открытие позволит людям ругаться по сто раз на дню из-за ерунды, прожигать свою жизнь в бессмысленных мелких сообщениях. Опять стою под душем. Голова, как тюфяк с камнями. Уже на кухне - начинаю раскладывать еду, собираюсь готовить. И так лень к телефону идти. Она же не знает, что мне лень, она же по неотложному делу звонит. Не умею я так, чтобы всем нравиться. И впоследствии, все наши отношения съедает её самолюбие. Всё в нашем мире взаимосвязано. Если мы успешны – мы притягиваем успех, если мы несчастны – аналогично, если я самовлюбленный болван, то, вероятнее всего, круг моего общения ограничен такими же людьми. Ибо верны сплетни насчет того, что в каждом, кто меня окружает, есть частичка меня. И это в переносном смысле, иначе я бы прослыл развратником и антихристом.

Так и сижу и радуюсь тому, что могу позволить себе общение со светящимися иконками, по ту сторону которых сидите вы. 

___________________________________________________

автор текста: Вячеслав Суханов

Званый ужин - следующий рассказ Вячеслава Суханова

Прогулка по экзистенциализму

Как мне надоело всё это, сколько можно тащить своё тело на поводке животных инстинктов, с чего бы животных? Секс, как секс это чисто человеческое занятие, изобретение с правом индивидуального внутривидового использования. Здравствуйте, я не спал десять лет, я не спал пять минут, десять лет и пять минут бессонницы сместили точки сборки и переплели их между собой. Сегодня я был самым ужасным хищником, я был человеком в реке Стикс моего подсознания, пройдя сквозь все круги внутреннего ада я оказался лишь точкой в конце этого предложения. Щенячий визг цербера перебирал позвонки моего переваренного осознания. Моему часовому механизму немного осталось тикать до конца. Черви саморазрушения прорывают дыры в моём теле, чернила вливаются в образовавшиеся пустоты узором кулака, давящего мескалин из кактуса лофофора. Я понял Гаса Ван Сента и его «Последние дни», моя жизнь стала похожа на них.

Интересно встречать в метро людей, которым осталось ещё меньше, чем тебе. Червивые глазные яблоки, кожа цвета желтизны зубов и вонь от разлагающейся жизни. Ему явно осталась пара станций до конечной, а остальные сегодня едут дальше. Суетно, конечно, столько шуму вокруг одной смерти: «Тут мужчине плохо, помогите кто-нибудь!». Оставьте его уже, даже тело оставило его в покое, бросило попытки отбиться судорогами от «старушки». Тело окончило свой последний танец – ненадолго он задержал смерть своим представлением.

Надел этот ищущий взгляд в метро и на остановках. Словно хищник когтями своего взгляда ищу кого бы выхватить оттуда, где он есть и переместить в зону своей жизни, ищу человека, я – Диоген. Встречаю же только стенды для испытания косметики, толстух, бороздящих недра своей носовой полости своими толстыми пальцами и быдланов с обнаглевшими взглядами. В этих поисках потерял себя. Кто я? Александр Лес  или сашастепенко, и какая из этих личностей – псевдоним?

Хочу купить 4 стены и пятую над головой, свернуться котом в углу на паркетном полу и валяться так 25 дней в месяц, работать по 5 смен в 30 дней, питаться святым духом и лапшой быстрого приготовления, ходить под себя и быть вне себя, переехать в Нагваль на ПМЖ. От личности остаётся всё меньше, остров Тональ пропылесосен, осталась влажная уборка: слезами ополаскиваю тряпку и берусь за налёт прошлого и эмоционального.

Мне надоело встречать наркоманов в метро, хотя нет, мне всё равно. Личный выбор я оставляю каждому, себе не оставляю даже права укора и давки прессом на совесть, оставил в покое всех с их личным выбором и выбранной жизнью, так что же вам нужно от меня?

Меня стошнило на бетонный пол, когда я писал рерайт биографии группы ABBA, заказчику понравился этот сблёв, так что «мы продолжим работать с вами», я аморален – под заказ напишу любую точку зрения, свою оставляю при себе, мешает только физическое отвращение ко всей этой желтизне и переливанию одинаковой информации из одного издания в другое, адаптация её для тупеющего среднего класса.

Смерть тирана уже близка, я чувствую, как дрожат поджилки и поджелудочная железа. Болит селезёнка, шатаются зубы от встречи с бетонным кастетом земли. Меня осталось всё меньше, я уже не тот, кого ты любила, ну  извини…

____________________________________________________

автор текста: александрстепенко