СЕГОДНЯ В МОДЕ ПИЛИКЕНЫ. Юрий РЫТХЭУ

Юрий РЫТХЭУ

СЕГОДНЯ В МОДЕ ПИЛИКЕНЫ

Почему это время прошло? Она ведь видела каждую травинку, каждый листочек и каждый камешек на морском берегу! Небесная синь была для нее разной густоты от горизонта до зенита, и цвет морской воды менялся от ее собственного настроения. Неужели это было только свойством детского восприятия, способностью детского глаза?

"Почему я вижу вместо отдельных травинок сплошной зеленый покров, галечный пляж, небосвод и океан и мне нужно напряжение и внимание, чтобы вглядеться в очертания отдельного зеленого листочка?"

Однажды Эмуль спросила сама себя об этом и удивилась.

Новорожденную вынесли на берег моря. Дед Гальматэгин окунул ее макушку в соленую воду Ледовитого океана и сказал:

— Хорошо, что родилась летом. Зимой пришлось бы в снег.

Эмуль родилась почти бездыханной. Шаманке-повитухе пришлось вдохнуть ей собственное дыхание, а чтобы синяя кожа покрылась румянцем, она велела деду Гальматэгину окунуть внучку в студеную волну.

Все это происходило в строгом секрете от отца. Рочгын в это время заседал в домике сельского Совета и обсуждал вопрос об искоренении старинных вредных обрядов. Когда он узнал, было поздно: на шее дочери висел амулет, вырезанный Гальматэгином и изображавший маленького тюлененка с белой, серебристой шерстью.

— Кому это мешает? — возразил Гальматэгин на намек сына насчет того, что не мешало бы снять с шеи внучки знак невежества и пережитка. — Это все равно что снять с шеи Павловны ожерелье из стеклянных бус.

Павловна была женой колхозного бухгалтера и работала продавцом в магазине. Она усердно помогала искоренять вредные пережитки и первая пошла по ярангам собирать бубны и старинные амулеты. В колхозном клубе она открыла курсы современных танцев, а ее муж обучал молодых охотников и девушек игре на балалайке, гитаре, мандолине и гармошке.

Тихими вечерами из-за тонких стен клубной яранги неслись звуки песни "Светит месяц", и полярное сияние цветными сполохами отзывалось на дружные аккорды.

Гальматэгин был уже стар для морской охоты и поэтому устроился работать в местную косторезную мастерскую. Здесь сидели такие же старики, как он, да несколько калек — Кэрголь с искривленными с детства ногами и горбатый Аамро, пришедший откуда-то из глубинной тундры.

Родители Эмуль были занятые люди: отец был председателем сельского Совета, а жена его возглавляла комиссию по внедрению нового быта. Поэтому с девочкой больше возился Гальматэгин, а когда отпала необходимость кормить ее грудью, Эмуль полностью перешла на попечение деда, который таскал ее повсюду с собой. Когда он пошел работать в мастерскую, то мастерская стала родным домом для Эмуль.

Бурные годы пришлись на детство Эмуль. Прогремела Великая Отечественная война. Она запомнилась Эмуль названиями далеких городов от Сталинграда до Берлина, разговорами о нехватке табака и приездом американских эскимосов.

Эмуль уже ходила в школу, хорошо говорила по-русски и изучала английский язык.

К концу войны Эмуль завершила свое семилетнее образование и получила свидетельство, красивый лист, похожий на облигацию займа. Директор школы уговаривал ее ехать в Анадырское педагогическое училище, а после училища можно поступить и на северный факультет Ленинградского университета, но Эмуль осталась в родном селении. В ее решении остаться многие увидели вполне разумное желание помочь своим родителям: к тому времени, когда Эмуль кончила семилетку, в сельсовет пришел другой человек, а мать больше не бралась за внедрение нового быта, потому что за военные годы пришлось вспомнить многое древнее, чтобы продержаться. Даже школьные классы иногда освещались жирниками, которые в своих обличительных речах мать Эмуль называла не иначе как «дымными», "извергающими черную копоть пережитков".

Отец оказался не очень расторопным во льдах и на вельботе. К величайшему его огорчению и разочарованию тех, кто в свое время предлагал его кандидатуру в председатели сельского Совета, он оказался чуть ли не на последнем месте.

Эмуль пошла работать в столовую. Ей нравился чистый просторный зал в новом доме, который был открыт тремя большими окнами всем утренним лучам. Но самое интересное и привлекательное было в том, что в столовую в основном приходили новые люди, приезжие, командированные из районного центра, из Анадыря, из области. В отличие от постоянных посетителей, они хвалили отбивные из нерпичьего мяса и моржовую печенку. Они любезничали с официантками, назначали им свидания возле нового колхозного клуба, спрашивали, у кого можно купить нерпичьи шкурки, вышитые тапочки и пиликены из моржовой кости.

Да, пиликены в последние годы пошли в ход. Изображения сытого, прижмурившегося божка украшали стеллажи учителей, стояли на письменных столах и даже висели в ушах у некоторых модниц.

Они десятками изготовлялись из отходов моржовой кости и сбывались «налево». Ни один из косторезов не избежал "пиликеновой лихорадки". Дольше всех сопротивлялся искушению Гальматэгин, но потом плюнул и взялся за изготовление божков.

Многие приезжие прямо в столовой подходили к Эмуль, передавали приветы от знакомых и просили устроить десяток-другой божков-пиликенов. Эмуль передавала заказ деду, тот по вечерам включал домашнюю бормашину, и острая фреза с визгом вгрызалась в моржовую кость.

Однажды Эмуль спросила, что значит этот маленький божок, который пользуется такой популярностью. Дед замялся: "Это символ невежества и алчности. Его вешали на охотничье снаряжение, чтобы все дурное сосредоточивалось в нем, уходя от живого обладателя. Это как бы мусорное ведро, которое человек носил всегда с собой, как иные больные носят при себе плевательницу. Если человек начинал чувствовать, что его одолевают темные помыслы и нечистые желания, он заводил пиликена, а избавившись от дурных страстей, избавлялся от него, выбрасывал его… Сейчас пиликена покупают, в общем-то, хорошие люди, мне совестно, но ничего не могу поделать. Я им объяснял, что значит этот бог, но меня не слушали: говорили, что пиликен нынче очень моден".

Кончина деда была печальной неожиданностью не только для родных и близких Гальматэгина, но и для всех жителей селения.

Старика хоронили по новому обряду, в гробу, с речами, а на могиле поставили фанерный обелиск с красной звездочкой на вершине, и по этому поводу кто-то проронил:

— Словно партизан, а не косторез.

При жизни Гальматэгина никто не задумывался об этом. Но после его смерти оказалось, что престарелый косторез, по существу, содержал всю семью. Вдруг обнаружилось, что не на что купить чаю и сахару, из посудного шкафчика исчезли такие лакомства, как сгущенное молоко и конфеты.

Рочгын недоуменно разводил руками и посылал жену занимать деньги к соседям.

Однажды Эмуль заглянула в рабочий ящик Гальматэгина. Все его инструменты — от ножной бормашины до набора различных фрез, шильцев, напильничков, шлифовальной бумаги — были в идеальном порядке. В другом отделении лежали десятка три недоделанных пиликенов и что-то тяжелое и длинное, завернутое в мягкую оленью замшу.

Эмуль осторожно развернула сверток и вздрогнула от удивления: перед ней лежал расписанный моржовый клык.

Эмуль пристально вгляделась в рисунки, и тихое волнение охватило ее. Она не знала, что коснулась большого искусства и таинственные струны ее души оказались созвучны мыслям рисовавшего.

На клыке был изображен тот мыс, на котором впоследствии построили мощный маяк. Именно с этого мыса и открывается лучший вид на селение, когда можно различить каждый дом и даже узнать каждого прохожего. Одна половина клыка изображала старое селение с ярангами и с несколькими европейскими домиками. На другой половине стоял уже современный поселок с рядом деревянных домиков, протянувшихся от подножия мыса до старого, поставленного еще в тридцатые годы ветродвигателя.

Возле домов можно было различить людей. У морского побережья выгружали из вельботов моржовое мясо, а чуть поодаль, приткнувшись к берегу, стояла баржа, и грузчики катили на берег бочки. На рейде дымил пароход. И этот пароход тоже не был пароходом вообще. На его борту можно прочитать выведенное маленькими буквами «Анадырь» и порт приписки — Владивосток.

Эмуль рассматривала клык и чувствовала, как слезы застилают глаза. В душе возникала нежная горечь от мысли, что это мгновение, запечатленное в чуть поблекших красках дедова рисунка, уже больше никогда не вернется, как не встанет из могилы и не заговорит дед Гальматэгин.

Разглядывая клык, Эмуль чувствовала себя возвращенной в детство, когда она видела каждую травинку, каждый листочек и каждый камешек на морском берегу… Ее зрение уходило в глубь моржового клыка и вызывало мысли и чувства, образы и звуки прошлого, пережитого. И многократно усиленный луч вдруг возвращался в настоящее и высвечивал уже в ином свете то, что казалось таким знакомым и обыденным.

Эмуль осторожно завернула клык и положила на место.

Как-то раз в столовой к ней подошел синоптик полярной метеорологической станции Прохоров и смущенно сказал:

— Ваш покойный дед обещал мне сделать десять пиликенов… Может быть, он уже и сделал их, но просто не успел передать… Тем более деньги за них он уже получил… Извините меня. Посмотрите, пожалуйста…

Гладко выбритое лицо Прохорова, румяное, плотное, не поддавалось его усилиям изобразить на нем жалость и неловкость, оставаясь по-прежнему жизнерадостным, сытым и самодовольным.

— Я посмотрю, — склонив голову, пообещала Эмуль.

Вернувшись домой, она достала дедов рабочий ящик и стала перебирать заготовки пиликенов. Ни одного готового не оказалось. Эмуль взяла одну заготовку, достала инструменты и принялась обтачивать податливый моржовый клык. Довольно легко она выточила круглое брюшко, торчащие из-под нависшего живота ножки, отвислые груди, но на лице резец запнулся… Эмуль пыталась воссоздать тот примелькавшийся, стандартный облик божка, но рука, еще недавно такая уверенная, вдруг стала робкой.

Первый пиликен был отложен. И Эмуль, возможно, никогда бы к нему не вернулась, если бы Прохоров не напомнил:

— Дед отличался честностью и порядочностью. Когда я предложил ему деньги вперед, он отказывался, но я сам настоял. Знаете, у меня скоро отпуск, хочу привезти отсюда подарки. Вышитые тапочки у меня уже есть, нерпичья шапка тоже, вот только остались пиликены, а они нынче в моде. Неужели он так ничего и не оставил? Посмотрите, пожалуйста, хорошенько.

— Хорошо, посмотрю, — обещала Эмуль.

На этот раз не надо было диктовать руке. Она сама уверенно повела резец, и Эмуль делала лишь одно усилие — не упускала розовое и гладкое лицо наблюдателя, который силился изобразить сочувствие и смущение.

Остальные пиликены были похожи на первый как две капли воды. Под конец Эмуль уже не пользовалась резцом, а поставила бормашину и обтачивала божков с помощью крутящейся фрезы.

Прохоров был очень доволен. Он долго вертел в руках пиликены, цокал от удовольствия языком.

— Я не ошибся, когда заказывал вашему деду пиликенов. Какие выразительные рожицы! Сразу видна рука большого художника. И никакого тут примитива нет! Это по существу самый честный взгляд на мир.

Но Эмуль плохо слушала наблюдателя, на душе у нее было легко и светло от мысли, что она защитила память деда и вернула его долг.

Придя с работы, Эмуль застала отца за дедовским рабочим ящиком. Рочгын держал перед собой разрисованный моржовый клык, и что-то новое, необычное появилось в выражении его лица.

— Боюсь, что за него много не дадут, — задумчиво проговорил отец. — Ничего особенного, выдающегося. Просто жизнь… Да, не умел соображать дед, не умел идти в ногу со временем. Когда другие осваивали новые темы, он все резал охотника на тюленя да зверей. Гоголя сделали из моржового клыка, а дед оленя полировал! А что нарисовал Куннакай на моржовом клыке? Не знаешь? Взятие новых обязательств на звероферме. Вот что значит идти в ногу со временем!.. А это, — Рочгын пренебрежительно пожал плечами, — в лучшем случае годится на премирование уходящего на пенсию. Да, много не дадут…

— Ты хочешь продать этот клык? — спросила Эмуль.

— Да, — ответил Рочгын. — Что он будет без пользы лежать в ящике? Глядишь, рублей двадцать за него дадут.

— Отец, не продавай! — взмолилась Эмуль. — Я лучше тебе наделаю пиликенов!

— А на что тебе этот клык? — усмехнулся отец. — Ты уже не маленькая, чтобы забавляться.

— Я тебя очень прошу, — притихшим голосом просила Эмуль. — Каждый пиликен ты можешь продать за пятерку.

— Пиликены — это хорошо, — с довольным видом сказал Рочгын. — Они теперь в моде. Хорошо, дочка, подожду продавать клык.

Эмуль положила клык обратно в дедов ящик и принялась за работу. За несколько дней она выточила из дедовых заготовок десятка полтора пиликенов. Рочгын был доволен и хвалил дочь:

— Твои пиликены самые лучшие! Так говорят знатоки. У них осмысленное выражение.

По вечерам в домике Рочгына жужжала бормашина и белая пыль ложилась на волосы склонившейся над куском моржового клыка Эмуль. На небольшом столике рядком выстраивались один за другим божки и тускло отсвечивали отполированными животами при ярком электрическом освещении. Через некоторое время Эмуль обнаружила, что изготовление пиликенов доставляет ей удовольствие. Ей нравилось брать холодный, мертвый клык и оживлять его собственным теплом. И порой ранним утром, еще до того, как надо было идти в столовую, Эмуль брала недоделанного пиликена, и он бывал еще нагрет вчерашним теплом. В каждом из божков, с огромным, от уха до уха ртом, с длинными, свисающими ушами, Эмуль старалась воплотить чей-нибудь облик.

Обычно это был портрет самого заказчика, но был он сделан так, что только одна Эмуль могла узнать в веселом и самодовольном божке лицо реально существующего человека.

Заказов становилось все больше, и Эмуль едва успевала и в столовую, и точить вечерами уже порядочно надоевших божков.

Но отец был очень доволен и, сидя за рюмкой вина, глядя на сосредоточенно склонившуюся голову дочери, говорил:

— Дедово умение перешло к тебе! Странная вещь: вроде я был ближе к нему, а сделать из кости ничего не могу — не дано мне это мастерство!

Эмуль молча выслушивала его, выполняла свою вечернюю норму и ложилась в постель. Электрический свет в селении выключали ровно четверть первого, и до того, как лампочка начинала моргать в знак скорого угасания, девушка успевала уже в который раз внимательно рассмотреть картины на моржовом клыке.

Затаив дыхание она всматривалась в нежные голубоватые тона на белом, чуть желтоватом полированном клыке, и перед ней возникал отчетливый, понятный до последней травинки, до отдельной песчинки на морском берегу, большой, прекрасный мир. Какое волшебство было в этих моржовых клыках? Какую неведомую силу таили тонкие, наполненные красителем черточки, штрихи?

Начинала мигать лампочка, и Эмуль торопливо прятала под подушку бивень. Она чувствовала его всю ночь и, просыпаясь, ощущала далекое тепло дедовских рук, оставшееся в глубине моржовой кости.

Она начинала думать о себе самой, о том, что вот она живет просто так, без мыслей о том, что должно быть в будущие годы. У всех ее подруг были любимые или хотя бы те, по ком они вздыхали, каждая мечтала в будущем переменить свою жизнь, уйти из столовой куда-то в другое место, а вот Эмуль никогда не задумывалась об этом, и не было у нее парня, по которому она бы вздыхала. Со всеми своими ухажерами она была ровна и одинакова, и парни терялись в догадках, кому она отдает предпочтение, и выжидали или же находили таких, кто был определеннее и умел на главный вопрос жизни дать прямой ответ.

— Ты какая-то странная! — говорили Эмуль подруги, но она загадочно улыбалась и ничего не говорила в ответ. Так было до недавнего времени, когда в столовой появились археологи во главе со своим молодым бородатым начальником Геннадием Барышевым.

В осенний штормовой рассвет она ушла на берег моря. Иногда зоркий глаз мог найти в разноцветии отполированной холодной гальки осколок цветной моржовой кости. Выпавшие клыки, пробыв долгое время в морской воде, обретали иной цвет на всю глубину кости. Они были особенно дороги, и пиликен из такого обломка ценился раза в два выше, чем из обыкновенной белой кости.

В темноте долгого утра светились верхушки волн, и соленая водяная пыль освежала лицо. На галечном берегу лежали выброшенные волной морские звезды, плети морской капусты, пустые раковины, голоспинные рачки, красные креветки. Иногда попадались искореженные пустые консервные банки с диковинными этикетками, и Эмуль пыталась прочитать их, вспоминая полузабытые школьные уроки английского языка. Она жалела, что мало училась, но это сожаление появлялось время от времени, когда она встречала в книге непонятное слово или какой-нибудь командированный гость заводил вдруг очень ученый и загадочный разговор. А какие слова говорил Геннадий Барышев: палеолит, неолит, уэленско-оквикская культура…

Экспедиция Академии наук намеревалась разгадать загадку заселения американского материка. Они приехали ранней весной, пробыли несколько дней в селении, наняли два вельбота, нескольких рабочих и отправились в старинное поселение на мысу, в котором уже давно никто не жил. Там они провели в палатках все лето, изрыли лопатами все холмы и набили находками четыре огромных ящика и с десяток мелких. Все командированные предпочитали пользоваться воздушным транспортом, но археологи не поместились бы ни в самолет, а тем более в вертолет, и ничего другого не оставалось, как дожидаться парохода, который должен был завезти новые товары. Археологи толпой явились далеко до часа открытия в столовую и шумно топтались на высоком крыльце, время от времени нетерпеливо постукивая в запертую дверь…

Эмуль дошла до скалистого обрыва. Дальше было опасно: какая-нибудь сильная волна могла припечатать человека к отвесной каменной стене и навсегда отбить охоту лезть на галечную отмель, которая чем дальше, тем больше сужалась, пока не сходила на нет.

Эмуль повернула обратно. В одной руке она несла охапку сладковатой морской капусты — мыргот и медленно жевала длинную плеть. Солнце уже пробивалось узкой красной полоской под черными, низко нависшими тучами. Мрак понемногу рассеивался, и верхушки высоких волн уже больше не светились. Затарахтел двигатель электростанции, вспыхнули окна деревянных домов, а вдали, где селение кончалось и начинался пустынный галечный берег, на вышке, на которой болтался полосатый рукав указателя ветра, вспыхнул красный фонарь, похожий издали на потухающую звездочку.

Эмуль прибавила шагу. Чуть справа и сзади ей помогал устойчивый сильный ветер, толкая вперед ровно и напористо. Ей подумалось, что Барышеву и его товарищам придется порядочно просидеть в селении — в такую погоду пароход не придет, пройдет мимо или разгрузится где-нибудь в южном пункте полуострова, где ветер дует от берега.

Когда она дошла до столовой, к двери уже подходили подруги-официантки, а у крыльца толпились собаки в ожидании большого бака с объедками.

— Нашла драгоценный клык? — спросила заведующая.

Эмуль отрицательно покачала головой и аккуратно сняла здесь же на крыльце покрытый солеными каплями плащ-болонью. Плащи эти появились сравнительно недавно и пользовались большим спросом у жителей побережья, где все лето — ветер и сырость. Эмуль стряхнула соленую влагу и вошла в столовую, уже нагревшуюся от рано затопленной плиты. Из кухни тянуло вкусными запахами, и Эмуль почувствовала, как от предвкушения еды ей сжало челюсти где-то возле ушей.

До открытия столовой оставалось уже немного времени. Эмуль вместе с подругой обтерла покрытие цветным пластиком столы, поставила стаканчики с аккуратно нарезанными салфетками, проверила, есть ли во всех перечницах и солонках содержимое, поставила хлеб на все столы и только после этого села завтракать за крайний столик, стоящий у окна. Она ела горячее оленье мясо и смотрела на высвечивающуюся из сумерек улицу селения. На горизонте, как раз в том месте, откуда должно было подняться солнце, белела полоска чистого неба. Она уже не была ни красной и ни алой — в этом месте цвет был уже дневной. Эмуль перестала есть и подождала, пока не проклюнулся первый луч солнца. Край светила рос на глазах, и который уже раз Эмуль удивилась про себя, как стремительно в своем начале движение солнца: оторвавшись от линии горизонта, оно замедляет свой полет по мере удаления от него. Не успела Эмуль допить чай, как солнце полностью вынырнуло из воды и уже верхним краем коснулось нижнего края облака, предвещая пасмурный ветреный день.

Археологи явились за пятнадцать минут до открытия столовой. Заведующая, выглянув в окно, разрешила:

— Ладно уж, впустите этих копателей.

Археологи сели вместе, сдвинув два стола. Они приветливо и громко поздоровались с девушками, и Барышев тут же заказал:

— Все, что есть, — по одной порции!

Это значило, что каждому надо подать по порции тюленьей печенки, оленьего рагу, по стакану кофе со сгущенным молоком и полной тарелке оладий. Аппетит у молодых ученых был завидный. И хотя они ни на минуту не прекращали за столом разговора, девушки едва успевали им подавать.

В столовой не разрешалось курить, поэтому после кофе ученые не задерживались и старались быстрее выбраться из-за стола и выйти на крыльцо, где они еще стояли с полчаса, с наслаждением выкуривая первую утреннюю сигарету.

Но сегодня Барышев остался. Он как-то несмело, чуть бочком подошел к Эмуль и сказал:

— Я давно хотел с вами познакомиться…

Услышав это, Эмуль едва не выронила стакан с горячим чаем, который она несла бухгалтеру.

Она стояла и не знала, как ответить на эти слова, пока Барышев не продолжил:

— Вас-то я знаю как зовут.

В столовой завсегдатаи окликали девушку нездешним именем, полученным ею еще в школе от учительницы, — Эмма.

— А меня, — продолжал Барышев, — зовут Геннадием. Геннадий Барышев, — сказал парень и протянул смущенной девушке руку.

Эмуль от неожиданности и растерянности протянула ему руку, в которой держала стакан, потом поправилась и подала левую.

— Вы подадите чай, — мягко произнес Геннадий Барышев, — а потом я вам что-то скажу.

Эмуль почти бегом донесла стакан до столика, за которым сидел бухгалтер, и вернулась.

— Я узнал, что вы хорошая мастерица, — сказал Геннадий таким голосом, что Эмуль от смущения отвернулась в сторону. — Да, это правда! — горячо продолжал археолог. — Мне удалось кое у кого посмотреть ваших пиликенов. Это настоящие маленькие шедевры. Они чем-то напоминают древние костяные маски, которые иногда попадаются в неолитических захоронениях… Так вот, у меня к вам огромная просьба: сделайте мне десяток пиликенов! Хорошо? Пусть это будет памятью о Чукотке и о вас, — Геннадий Барышев учтиво поклонился.

— Конечно, мне бы хотелось увезти более характерное произведение косторезного искусства, но времени нет. И вот я вас прошу, Эмма, сделать мне такое, чтобы я снова захотел приехать сюда… Договорились?

Геннадий Барышев улыбнулся и ласково заглянул в глаза Эмуль.

— Все это, разумеется, — добавил он приглушенным голосом, — за соответствующее вознаграждение.

Этот день был самым длинным днем в жизни Эмуль. Она не могла дождаться закрытия столовой, чтобы убежать к себе домой и засесть за работу… У нее есть обломок темного клыка, найденный в прошлом году. Она уже знает, что вырежет из него. Она вырежет такое, что Геннадий Барышев захочет вернуться на Чукотку.

Эмуль взяла в руки обломок клыка, отполированного морскими волнами, и вгляделась в него. Кость была почти черная, с едва заметным коричневым отливом. В глубине просматривались легкие переходы тонов. Обломок был большой, почти половина огромного моржового бивня. Кость была плотная, крепкая. Эмуль долго вертела ее в руках, пока она не стала такой же горячей, как и ее ладони.

Что же изобразить такое, что бы волновало человека, напоминало ему о самом сокровенном и близком сердцу? Эмуль принялась перебирать впечатления своей недолгой жизни, и вдруг словно неожиданный проблеск солнечного луча озарил ее память.

Трудно назвать год, когда это было. Однажды дед Гальматэгин взял ее в свою маленькую легкую байдарку. Они плыли по направлению к большой, отдельно стоящей скале Янравыквын. В прозрачной воде висели медузы, птицы любопытными взглядами провожали маленькую кожаную байдарку, а Эмуль не могла оторвать глаз от прозрачного днища утлого суденышка, и от сознания того, что под этой непрочной кожей огромная глубина, замирало сердце и какой-то сладкий сироп бился в коленках вместо горячей крови.

Косые лучи низкого солнца стлались над морской поверхностью, и птицы пугались собственных огромных теней. Гальматэгин греб молча и сосредоточенно. Вода со звоном капала с лопастей весел, а нос суденышка с журчанием рассекал морскую поверхность.

Эмуль с трудом отвела взгляд от переливающейся под тонким кожаным днищем воды и посмотрела вперед, где в солнечных лучах купался утес Янравыквын с заплатами зеленого мха и белыми потеками птичьего помета. Эмуль вздрогнула от неожиданности: на одном из верхних уступов, опершись на короткие лапы, стояло удивительно красивое животное. Его гладкое, будто отлакированное тело блестело на солнце. Но самым прекрасным была линия изгиба тела, — это было такое волшебство чистой линии, что Эмуль не сдержалась и воскликнула:

— Как красиво!

Дед перестал грести и обернулся.

— Это отлек — сивуч! — сказал он. — Редкий гость.

Отлек шевельнул головой и вдруг взлетел! Это был необыкновенный полет. Упругое и удлиненное тело отлека мелькнуло таким совершенством линий, что Эмуль застонала от восторга.

— Очень красиво полетел, — заключил дед Гальматэгин, проследив за тем, как сивуч вонзился в воду и ушел в глубину.

Позже много раз Эмуль с волнением вспоминала полет отлека, и сейчас, когда она держала в руке нагретый от ладони моржовый клык, она вдруг почувствовала: если ей удастся воспроизвести линию тела отлека, чистоту и выразительность — получится как раз то, что всегда будет напоминать Геннадию Барышеву о прекрасной земле Чукотке.

Эмуль пристроилась под электрической лампочкой и принялась резать. Она ничего не видела вокруг себя — ни мать, ни отца, машинально выпила вечерний чай и снова вернулась к обломку моржовой кости: перед ней стоял лишь отлек и чистая линия сивучьего тела.

Неожиданно погасла лампочка: выключили свет. Эмуль вздохнула и, пожалев о том, что у нее нет запаса свечей, легла в постель. Закрывая глаза, представила она, как подаст Геннадию Барышеву сивуча на скале Янравыквын и парень вспыхнет от удивления и счастья. А может быть, действительно будет так, что он вернется на Чукотку, и может быть, может быть… когда-нибудь они будут вместе. От этой мысли Эмуль стало неловко и стыдно перед собой, и она закрыла зардевшееся лицо краем одеяла, словно кто-то мог ее видеть в этой кромешной темноте.

На следующий день она пошла в столовую с удовольствием. Эмуль не задумывалась над тем, что ей будет приятно увидеть еще раз Геннадия Барышева, его улыбку, услышать его голос: просто ей было хорошо.

— Работа идет? — весело подмигнул он Эмуль.

Девушка кивнула.

В тот же день несколько человек из экспедиции Барышева обратились к Эмуль с просьбой сделать для них пиликены, но девушка ответила, что она уже взяла заказ.

Первый раз в жизни Эмуль молила погоду, чтобы ветер держался дольше и волна била о берег: она боялась, что не успеет сделать своего отлека и преподнести Геннадию Барышеву на память о Чукотке.

Когда уставали глаза и руки не могли держать инструмент, Эмуль доставала дедовский клык и рассматривала рисунки. Она снова и снова задумывалась над волшебством этих бесхитростных линий, и волнение охватывало ее, жарко становилось в груди, и она начинала думать о Геннадии, о его глазах. Взор заволакивался туманом, приходилось долго ждать, чтобы вернулась зоркость и можно было продолжать работу.

Отлек обретал свои черты. Утес уже давно был готов, и даже, если внимательно приглядеться, на каменных его боках можно было увидеть шершавость мха.

Сзади молча подходил отец и долго стоял, наблюдая за работой дочери. Эмуль не любила, когда за ней подсматривали, но отцу она не могла сказать, чтобы тот отошел, и в эти минуты она водила по кости замшевым лоскутом. А отец вздыхал и тихо, как бы про себя, недоумевал:

— Почему отлек, а не пиликен? Пиликен был бы дороже.

Рочгын отходил, а Эмуль нужно было время, чтобы вернулось прежнее настроение, волнение, когда рука с резцом нетерпеливо отсекала от кости все лишнее и ненужное, что мешало выявиться стройному отлеку, который ждал так долго, чтобы выглянуть из своего костяного плена. Отлек должен быть в таком положении, чтобы через секунду-две он мог очутиться в воздухе. И, что самое интересное, Эмуль не делала его таким — он и был таким, лишь надо было убрать все, что мешало ему изготовиться к прыжку.

Иногда, чтобы вернуть глазам зоркость и способность различать мельчайшие детали, Эмуль вынимала драгоценный дедовский клык и подолгу его рассматривала, обретая вместе с острым взглядом волнение нетерпения.

А времени оставалось все меньше и меньше. Пароход полным ходом шел к берегам Чукотки, а синоптик полярной станции Прохоров сообщал об ожидаемом улучшении погоды, ходил с таким видом, словно он сам усмирял ветер и сметал тучи с небосвода. Приближались те несколько дней, когда природа как бы набирает силы перед окончательным штурмом на остатки скудного северного лета, делает передышку.

В канун того дня, когда должен был прийти пароход, Эмуль трудилась всю ночь. Наконец она осторожно обтерла готовую скульптуру лоскутком оленьей замши и поставила на край стола.

Тихо потрескивали свечи. За окном, смешанная с густой холодной темнотой осенней ночи, распростерлась тишина. Только сильно напрягши слух, можно было уловить слабый всплеск волны и сонное дыхание натрудившегося, усталого океана.

Отлек стоял, готовый прыгнуть в родную морскую пучину, а на сердце Эмуль вместо радости была странная пустота и горечь. Было такое ощущение, словно она вынула из своего сердца отлека и поставила его на край стола, а все эти дни, пока она его вырезала из моржовой кости, были днями, когда она мучительно выдирала из собственной души запечатленный образ прекрасного.

Но когда Эмуль представила себе, как зажгутся от радости глаза Геннадия, стало легче, и она уже критическим взглядом окинула отлека на скале Янравыквын.

На первый взгляд в куске потемневшей моржовой кости не было ничего особенного. Да, можно было увидеть скалу, приготовившегося к прыжку отлека. Но надо было вглядеться, всмотреться в ту единственную линию, которую Эмуль сумела передать, вырезая морское животное. Все было в этой линии — и песня, и робкий намек, и невысказанная нежность. Только надо всмотреться.

Эмуль со вздохом сожаления завернула отлека в оленью замшу и положила в специально приготовленную деревянную коробку.

Накинув на плечи плащ, Эмуль осторожно выскользнула из дома в студеную серость наступающего дня. В ноздри ударил запах замерзающего моря. Луч маяка одиноко бродил по спокойной морской глади в поисках свидания с кораблем. Эмуль шла вдоль притихшего, застывающего моря и чувствовала себя этим световым лучом, наедине с огромным темным простором.

С берега моря она поднялась в селение и прошлась по тихой улице. Ночевавшие на свежем воздухе собаки поднимали морды и провожали удивленным взглядом одинокую девушку. Эмуль дошла до домика, в котором расположились участники археологической экспедиции, постояла под темными окнами и медленно двинулась по морской стороне улицы.

Она шла медленно, очень медленно и все же довольно скоро дошла до своего дома. Ей не хотелось входить в помещение, и она снова повернула к морю.

Близкое солнце развеяло тьму на море, и неожиданно Эмуль увидела пароход, идущий к берегу. Корабль шел в тишине, словно на невидимых крыльях. Он сверкал огнями, переливался. Эмуль побежала обратно к домику, где жили археологи, и громко постучала в окно:

— Пароход пришел! Пароход пришел!

В эту минуту затарахтел двигатель колхозной электростанции, и селение вспыхнуло десятками электрических огней. Эмуль с гордостью подумала, что с моря селение, должно быть, выглядит так же красиво и величественно, как плывущий к берегу корабль. Раздался низкий, густой и сочный звук пароходного гудка, и загрохотала якорная цепь.

Эмуль заторопилась домой: надо успеть переодеться — сегодня предстоит горячий день, в столовой будет много посетителей. В дни прихода корабля все жители селения, от самых больших начальников до подростков, превращались в грузчиков. Помогали им и женщины, поэтому в домах некому было готовить и все устремлялись в столовую.

Когда Эмуль подходила к крыльцу столовой, там уже толпились люди, и среди них, конечно, Геннадий Барышев со своими товарищами. Он приветливо, как хорошо знакомый, кивнул Эмуль и крикнул:

— Как мои дела?

— Все в порядке, — ответила Эмуль. — Я все сделала, вечером принесу.

— Молодец, Эмма! — похвалил ее Барышев.

День прошел в сумятице и в беспрестанной беготне. Пришлось взять еще несколько человек и на кухню, и на раздачу, и все равно люди ворчали и покрикивали на сбившихся с ног официанток.

Наконец наступило время ужина.

Грузчики пришли, перемазанные в угольной пыли, оставляя на полу черные следы. Но поделать ничего нельзя — переодеваться некогда. Синоптик Прохоров принес известие о том, что на берег идет ненастье. Пароход надо было разгрузить до наступления шторма.

Пришли поужинать и археологи. Геннадий Барышев подошел к Эмуль и напомнил о том, что ждет ее после работы в своем домике.

— Мы сегодня уже грузимся на пароход, — сказал Геннадий.

— Я обязательно приду, — обещала Эмуль.

После работы она побежала домой. В домике никого не было: отец и мать были на разгрузке. Эмуль тщательно причесалась перед большим зеркалом и даже тронула помадой губы. Надела новую шерстяную кофточку, купленную на пиликены, а на ноги — новые красные японские сапожки.

Эмуль шла по улице, и прохожие с удивлением оглядывались на нее: в этот день никто не наряжался. Девушка дошла до домика и в нерешительности остановилась перед дверью. В домике слышались возбужденные голоса, передвигались какие-то тяжелые ящики, звенели бутылки. Эмуль пришлось несколько раз постучать, прежде чем она услышала голос, разрешающий войти.

— Эмма! — обрадованно воскликнул Геннадий Барышев. — Вот наконец я дождался!

В комнате укладывали чемоданы. На кроватях лежали вещи — белье, фотоаппараты, обувь, расшитые бисером тапочки и огромное количество пиликенов. Каждый вез не менее десятка костяных божков.

Эмуль заметила, что почти все божки сделаны наспех, кое-как, даже не отполированы как следует.

— Принесла? — нетерпеливо спросил Геннадий.

— Принесла, — тихо ответила Эмуль и принялась разворачивать кусок ткани, в которую была завернута деревянная коробка.

Товарищи Барышева бросили свою работу и столпились вокруг. Конечно, Эмуль предпочла бы вручить отлека одному Геннадию, без посторонних наблюдателей, но тут уж ничего не поделаешь.

— Ого! — сдержанно воскликнул один из археологов. — Целая коробка!

Эмуль сняла крышку и приблизила ящик к Геннадию. Тот с недоумением запустил руку и вытащил отлека.

Эмуль наблюдала за Геннадием. Сначала на его лице родилось выражение любопытства и некоторого недоумения. Но то, что потом увидела Эмуль, встревожило и огорчило ее: на лице Барышева возникло выражение глубокого разочарования. Он вертел в руках отлека. Но неужели это так трудно увидеть? Эту единственную линию, которая выражает все? Может быть, в комнате слишком светло?

Геннадий Барышев был еще очень молод, и на его лице еще не загрубели мускулы, поэтому, как он ни старался скрыть улыбкой разочарование, Эмуль все поняла и все увидела.

— Да, конечно, все это здорово, — нарочито бодрым голосом протянул Барышев, — но ведь сегодня в моде пиликены! Как я без них покажусь в Ленинграде?

Эмуль круто повернулась и бросилась вон из комнаты. Она слышала, что парень кричал и даже, ей показалось, бежал за ней, но Эмуль не оглядывалась. Она бежала прочь от этого домика, от большого парохода, мимо домов, в тундру, туда, за маяк, где гора поднимается все выше и выше, пока не становится вровень с облаками.

Поднявшись, Эмуль уселась на камень лицом к морю. Так она просидела до позднего вечера. Слезы обиды и горечи застилали глаза, а там, внизу, гремел лебедками пароход.

Зашло солнце, стало прохладно.

Эмуль вытерла слезы и встала. Пароход выбрал якорь и дал протяжный прощальный гудок.

Она смотрела вокруг прояснившимися омытыми глазами и чувствовала, как к ней возвращается то, что она считала навсегда утраченным: она снова видела каждую травинку и каждый камешек. Горизонт был резко очерчен, и морская синь была густо-черной, и облака были объемны в небе, и мысль оставалась незамутненной, лишь с легкой грустинкой, с той линией несбывшейся нежности, которую уносил большой пароход.

Проповедь

Нас слишком много. Каждого в отдельности. Мы говорим слова, думаем мысли, наблюдаем за миром вокруг. Мы живем внутри себя, хотим понять себя, обдумываем свои чувства. Все это – человек, создание, живущее собой. Оценка, решение, действие, последствие – все, итог постижения мира, не созданного человеком, но существующего только для приложения его усилий. Даже наслаждение природной красотой - это усилие, постижение себя, попытка понять свои ощущения.

     Современный мир в своем многообразии очень сложен, насыщен деталями, бурлит от сказанного, сделанного, задуманного. В нем рождаются и умирают мысли столь же быстро, как рождаются и умирают люди. Только мысли не привязаны к жизни одного человека: одна идея может появиться на свет с первым криком младенца, а через минуту исчезнуть навсегда в последнем вздохе умирающего. Мы внушаемы и впечатлительны. Идеи и замыслы могут уйти из мира просто потому, что были напечатаны в блоге, который никто не читает. Мы легко забываем.

     В мире, где так много говорят люди, не всегда удается услышать мысль. Вся эта реальность вокруг напоминает скорее первозданный хаос, чем последний на сегодня виток развития цивилизации. Человечество в едином порыве строило Вавилонскую башню информационного общества и закономерно получило Вавилонское столпотворение, разделенное сегодня не языком, но противоречием смыслов уже созданного. И в этот раз никакой бог не понадобился.

     Человек создал для себя новый мир, но сам стал варваром, лишенным всякого понимания законов этого мироздания. Нет богов, нет царей и нет рабов. Есть равные, забывшие как понимать друг друга, как жить рядом с тем, кто имеет ровно столько же сколько и ты. Здесь все, что имеет значение - знание и чувство. К такому положению вещей мы шли через войны, репрессии, страх и борьбу, а сегодня отчаянно пытаемся это затоптать. Жить знанием и чувством, оставив культ денег и вещей в покое - это абсурд! Мы старые добрые люди в дивном новом мире. Потому и нет причин меняться, есть лишь поводы поворачивать реки вспять.

       Здесь я не буду говорить о том, что мы должны измениться к лучшему. Да и что такое это «лучшее»? Нет! Этот дивный новый мир создан и населен теми, у кого есть только они сами, да объекты их интереса. А это уже слишком много для человека, запуганного собственной непознаваемостью. У нас нет дорог, по которым можно было бы двигаться вперед. Ведь и строить их мы пока не научились. Но стоит признать, что все мы - дикари, сбивающиеся в племена вокруг костров, топливо которых - талант. Нас тянет к его жару. Мы пляшем вокруг огня, работаем, пьем, совокупляемся - живем и получаем тепло прекрасного искусства, рожденного талантом.

     Жажда красоты - это наш инстинкт самосохранения. Как и тысячи лет назад, когда пещерный человек согревался и отгонял диких животных с помощью огня, так и сегодня мы держим дистанцию между собой и диким зверем с помощью жара искусства. Только сейчас этот зверь внутри каждого. Он всегда рядом и в любое мгновение готов превратить человека в тварь, отличную от животного обликом, но не повадками. Их уже много. Они ходят в каменных джунглях и не боятся огня - им на него плевать, они проходят мимо.

     Неприятное соседство. Страшное хотя бы потому, что мы всегда видим тех, кем станем, когда забудем о красоте. Но не будем отчаиваться! Давайте вспомним, как наши предки преодолевали свой страх перед первобытным миром вокруг. Они рассказывали друг другу истории, в которых страшные молнии метал бог-громовержец, а спасительный огонь им подарил титан. Детали от страны к стране менялись, но суть оставалась прежней. Эти небылицы стали мифами, а из них выросла цивилизация.

     Сегодня нам не нужно придумывать сказки о природе. Мы ее уже изучили в той степени, какая необходима, чтобы не приходилось испытывать иррациональный страх перед повседневными явлениями. Сегодня нам чуждо и непонятно другое.

     Вокруг искусственный мир, созданный человечеством, но непонятный человеку. Тепло в наших очагах - искусство, но мы не знаем, что это такое. Нам чужда современная культура потому, что ее нет. Так давайте ее придумаем. Давайте вместе создадим образ мира вокруг! Расскажем друг другу новые мифы.

________________________________________________

автор текста: Иван Серый

Письмо, изменившее мою жизнь

Случилось это со мной лет 12 назад. Как сейчас помню тот теплый августовский вечер, который вроде бы не предвещал ничего интересного и необычного. Я возвращался домой с работы на машине,  старался всеми способами не уснуть за рулем – жизнь штука бесценная. Я так вымотался, что мечтал только лишь о своем мягком и комфортном диване – кровати у меня не было, я жил в маленькой комнатушке, которая служила мне кабинетом, ванной и кухней. При разводе я решил совершить благородный поступок: отдал бывшей жене квартиру. Себе купил комнату в старой постройке чуть ли не царских времен. Конечно же, эта жилплощадь была временным решением. Я всего лишь хотел уединения и спокойствия. Район, в котором находился мой дом-герой, пришелся мне по душе. Не было в нем ничего, что могло бы вызвать у меня раздражение. Чистый воздух, красивый сад, всегда работающие фонари непонятной формы, резные лавочки – в общем, место для полного умиротворения.

Подъехав к дому, я увидел свет в своем окне. Сначала я хотел сразу же вызвать полицию, но во мне, видимо, взыграла эта мужская самоуверенность, что я решил самостоятельно разобраться с глупым грабителем, включившим свет. Вооружившись металлическим ломом неизвестного происхождения, я ринулся спасать свое имущество. Дом был пятиэтажным, без лифта, я мигом добежал до своего 4ого. Следов взлома не было. Тут до меня дошло, что я забыл закрыть входную дверь с утра.  Я опаздывал на работу, нервничал, а замок плохо работал, вдобавок меня отвлекла соседская собака, а потом позвонил приятель, вот я и забыл замкнуть дверь. Но свет то я не мог не выключить. Я ногой открыл дверь – никого не было. Я не понял зачем, почему и для чего такое сотворили с моей комнатой! Все было идеально убрано. Ни пылинки, ни соринки. На столе стояли цветы, ужин, от запаха которого у меня потекли слюнки. На диване лежали новые декоративные подушки под цвет новых штор, а, может, наоборот – шторы под цвет подушек. Я судорожно открыл шкаф – все мои вещи были отсортированы по назначению и цветам. Простояв без движений минут десять, я опомнился и стал искать хоть что-нибудь, что дало бы объяснение всему этому. Возмущению не было предела: как так можно хозяйничать в чужой квартире, трогать чужие вещи! Хотя, в глубине души я был рад порядку и чистоте. За букетом цветов я увидел конверт. Не знаю поему, но я так переволновался, что еще долго не решался его открыть. Дрожащими руками я разорвал это таинственное послание. На розовой бумаге форматом А4 было написано несколько строк красивым подчерком. Письмо было следующего содержания:

«Дорогой Д, простите за столь вольное поведение. Я пришла отблагодарить Вас, но, увы, никто не открыл мне дверь. Я уже собралась уходить, как вдруг увидела, что дверь открыта. Я не удержалась…и вошла. Какой же бардак у вас! Адрес я узнала у Вашего водителя, который довез меня до больницы. Я принесла Вам ужин в знак благодарности – это все, что я могла сделать. Мне так понравилось у вас, что я не удержалась и, как бы глупо это не звучало, решила навести порядок. Атмосфера в Вашем районе такая – вдохновляет на нелепые поступки. Я ничего не украла. Возможно, возникнут проблемы с поиском вещей. Так что, звоните **********. Я купила подушки и шторы для своей квартиры, но подумала, что в Вашей комнате они будут смотреться лучше. Я бы очень хотела продолжить с Вами общение. Я понимаю, Вы очень злитесь из-за моей бестактности. Но подумайте с другой стороны. Разве кто-нибудь когда-нибудь совершал для Вас такие неожиданные…сюрпризом это вряд ли назовешь,…но пусть будет сюрприз. Если бы не Вы в тот вечер, Ваша квартира так и осталась бы в ужасной степени загрязнения. Тех мужчин посадили. Но мне все равно страшно. А Вам еще раз огромное спасибо. С уважением, Л.»

Неделю назад я спас девушку от двух подонков. Я ее имя даже не узнал, опаздывал на важную встречу.

А я уже перестал верить в то, что люди могут быть благодарными….

С тех пор мне захотелось совершать как можно больше благородных поступков. Я перестал надеяться на взаимность, помощь и уважение. Я знаю, есть неравнодушные люди на земле.

Что стало с той девушкой? Она замужем за моим лучшим другом. Я крестный их прекрасной дочурки. Я знаю, что прожил эту жизнь не зря, ведь я помог обрести кому-то, пусть маленькое, но счастье.

____________________________________________________________

 автор текста: Лия Украинская

Политическое тело президента. НАУЧНЫЙ ПОДХОД

Что делает Историю? – Тела.
И. Бродский. 

Российский политический дискурс внимателен к знакам телесности. Власть объективируется в коммуникативной вязи плотских метонимий (“фигур”, “лиц”, “правых рук”), смена политического стиля ощущается как смена жеста, а физическое состояние главы государства привычно интерпретируется как состояние самой власти. 

Элементы телесного ряда в качестве политических конструктов не только обозначают гиперперсонализацию отечественной власти, но и производят существование участников политической коммуникации. Право тела на реальность – весомое основание для экспансии телесности в симулирующую сферу политики. 

В России последнее увлечение политической телесностью совпало с премьерским дебютом В. Путина. И ранее среди отечественных акторов были замечены “рыжие” и “тяжеловесы”. Однако сам факт их физико-политического существования сомнения не вызывал, а потому зеркальные функции телесного образа были очевидны. Дефицит реальности нового персонажа власти стал метафизическим основанием для превращения его тела в самостоятельное действующее “лицо”. 

Первоначально физическое тело Путина оказалось главным героем путинского нарратива и основой идентификации (“маленький”, “невзрачный”, “человек со стальным взглядом”, “образ мороженой трески” и т.д.). Очевидно, что конструкты внешнего облика объективировали не столько бренное, сколько политическое тело этого человека , указывая на степень дифференцированности образа (“человек с лицом невыразительным”, “неопределенность политического и экономического лица”), основательность властных позиций (“фигура по замыслу абсолютно протокольная”) и степень самостоятельности (“доверенное лицо президента”, “правая рука Собчака”). 

Использование конструктов, альтернативных телесности (“человек во всех смыслах без лица”, “призрак”, “фантом”) как маркеров политического тела Путина позволяло фиксировать его иллюзорность и аморфность. Длительное отсутствие у нового премьера энтевешной куклы, репрезентирующей, прежде всего, политическое тело, также можно было рассматривать как событие знаковое. 

Отношение к знаку принципиально для анализа политического тела, которое аккумулирует семиотический потенциал персоны власти. Оно существует на пересечении элементов физического и символического ряда, экзистирующих подлинность и идентичность данного персонажа в системе политических отношений. Объективируясь в континууме “телесное-вербальное”, политическое тело оказывается дискурсивной производной власти и одновременно плацдармом политической коммуникации . Присутствие политического тела производит структурирующее воздействие на политическую реальность, а его отсутствие проступает в сигнификационной немощи политика. 

Неслучайно нехватка политического тела Путина и проблематичность его участия в процессах семиотического обмена переживались как дефицит власти: “Что может сделать этот блеклый, ничем не запомнившийся, напрочь лишенный не только харизмы, но и малейшего намека на обаяние человек?” (МК, 10.08.99). Фактурная идентичность, эмблематичный опыт или харизма политика неразрывно связаны с политическим телом и производны от него. Они задают субъективную достоверность отечественной власти, оказываются механизмами персонализирующего конструирования и воспроизводства российской политики и государственности. 

Поэтому новацией в отечественном политическом контексте выглядело стремление использовать позитивный потенциал “полого” и “безликого” тела преемника Ельцина: “Но поскольку у каждого политика есть свое политическое лицо и идеологическая ниша, то нет возможности сильно отклоняться влево или вправо, тропа уже протоптана. Политику же, который не имеет собственной политической истории и счета собственных поражений и побед, легче существенно отклоняться, даже переходить на соседние тропы, пока там никого нет” (“Фигуры и лица”, 13.01.00). “Путин как политическое ничто” интерпретировался как “творческая пустота”, источник и средоточие амбивалентных смыслов. Протеичная идентичность человека постмодерна зияла в постоянных переодеваниях и.о. Кимоно, “аляска”, горнолыжный костюм играли лицо Путина, с парадоксальностью, присущей практикам одевания, подчеркивая: “А король-то пуст”. 

Произошла непривычная для российского подданного подмена политической бездны политической пустотой. Именно пустота позволяла конструировать тотальные высказывания – эмблемы путинского дискурса (“Демократия - это диктатура закона”. “Чем сильнее государство, тем свободнее личность”. “Власть действительно отвечает за всё. Но очень многое зависит и от самих российских граждан”. “Сохранение национальных интересов через вовлечение России в общее дело” (“Известия”, 2.06.00).). Политические оксюмороны, не только фиксировали метапозицию говорящего ("Путин - это наше все!"), но и указывали на приватизацию различных кодов политического поведения. 

Трансформация поведенческих стратегий сопровождалась стремительными изменениями в политической анатомии Путина (от “призрака” к “политическому тяжеловесу”). Удачное помещение тела с нулевой степенью политического веса в дискурсивное пространство власти привело к метаморфозам политической телесности. 

Прежде всего, были актуализированы и перенесены в политическую сферу аксиологически окрашенные физические конструкты (“молодой”, “здоровый”, “сильный”, “спортивный” ): “И в самом деле, сколько ни показывай пляшущего Зюганова или Явлинского, старательно, но не очень умело наносящего удары по боксерскому мешку, они не так убедительны, как Путин, борющийся на татами или спускающийся на горных лыжах” (“Событие”, 30.01.01). Автор, конечно, прав – именно “убедительность” физического тела позволяет ему активно участвовать в производстве реальности, в том числе и политической. Использование телесных метонимий на этот раз призвано подчеркнуть достоинства персоны власти: "Ельцин передал Россию в надежные руки Путина”. В отличие от конструктов “правая рука Собчака”, “доверенное лицо Ельцина”, имеющих явную негативную окраску, конструкт “надежные руки Путина” подчеркивал активность, состоятельность и самостоятельность властной позиции. 

Преимущества новой версии правителя выглядели особенно убедительно на фоне немощного тела Ельцина: “Он успешно создает себе имидж сильного, смелого и деятельного человека, готового демонстрировать приемы дзюдо прямо на глазах у телезрителей. Если царь Борис с трудом держался на ногах, то князь Владимир пышет здоровьем и полон физических сил” (цит. по “Профиль”, 21.02.00). Примечателен в этом контексте выбор одного из слоганов президентской кампании: “Старый президент передал власть новому”. Здесь медико-возрастные различия прочитываются как различия политические. “Новый”, безусловно, является оптимальной заменой конструкта “молодой”, который имеет в российской политико-геронтологической традиции опасное прочтение – “неопытный”, “незрелый” (“не хватает профессионализма”, “президент продолжает учиться: ведь глава государства – молодой политик” (“Новое время”, №25, 2000). 

Амбивалентность возрастных конструктов оставила вне конкуренции другой знак телесности – физическую силу (“работа в тесном контакте с силовыми ведомствами”, “инициатор силовой операции”, “сторонник сильной России”). Сила – это маркер Путина в президентской ипостаси (“Он предстает как сильная, упорная, целеустремленная, берущая на себя ответственность личность” (“Ъ”, 9.02.00)), стержень программы его действий (“Либеральная экономика, жесткая власть, опора на силу и патриотизм, открытая, но независимая, активная и державная внешняя политика” (“НГ”, 7.05.00)). Конструкт силы и его версии в сфере деятельности – жесткость и насилие – определили модальность активности самого Путина (“будем беспощадно бороться”, “с этим надо кончать”, “жестко, конечно, но справедливо”, “…я бы их всех заставил работать на нужды общества”) и стратегии реализации российской власти в целом (“Смысл предпринимаемых нами шагов – заставить четко работать всю систему государственной власти снизу доверху”). И если на первых порах СМ

И транслировали версию о рукотворной природе силового амплуа этого политического персонажа (“Путину по определению положено быть жестким, так говорят в Кремле, поэтому даже если это качество ранее в нем и не было таким очевидным, его необходимо срочно развить и продемонстрировать населению” (“НГ”, 11.08.99)), то уже довольно скоро изъять силовой компонент из образа Путина стало немыслимо. Телесные конструкты, включенные в политический дискурс, убедительно производили реальность. 

“Человек без слабостей” очень чувствителен к открытию в его поведении “бессильного”, “беспомощного”, “неуверенного”. Это определило вектор антипрезидентской информационной компании: слабость обнаруживалась в отсутствии экономической программы и в стратегиях формирования кабинета министров, в отказе от борьбы с олигархами и в стиле ведения этой борьбы, в словах Путина и в его молчании. Господин Березовский даже силовые действия верховной власти по укреплению знаменитой “вертикали” проинтерпретировал как президентскую немощь: “Ведь на самом деле Путин-то демонстрирует слабость, слабость, что он не в состоянии реализовать исполнение тех законов, которые уже существуют. А спешка, с которой это проводится, демонстрирует двойную слабость Путина” (“Время”, 28.06.00). Евгений Киселев со ссылкой на великого русского поэта помянул о властителе слабом и лукавом (“Итоги”, 4.02.01). Обобщенный список президентских слабостей был представлен главным редактором “Независимой газеты”. В. Третьяков еще весной 2000 г. предсказал основные стратегии развития политического сюжета: “Новейшая политическая мифологема, которую неминуемо предстоит либо подтвердить, либо опровергнуть своими действиями Путину, предельно ясна: Путин слабый президент и слабый человек”. Доказательство политической теоремы о реальности и состоятельности верховной власти проходило под президентским девизом: “Мы не имеем права проявлять слабость”. 

Превращение характеристики физического тела Путина – силы – в основу политической конструкции позволяло реализовать традиционные для России сценарии властного поведения: “Новая “сильная рука” исправит ошибки прошлого и принесет обещанное процветание” (“НГ”, 6.01.00). Конструирование сакральных политических позиций породило такие президентские амплуа, как “герой-змееборец” и “спаситель Отечества”. 

Героическая ипостась Путина была объективирована, прежде всего, в чеченском сюжете: “Этот терапевтический компонент (избавитель от Чечни и Ельцина) в харизме Путина играет определяющую роль для массового сознания… А предупреждения профессиональных диссидентов о “диктатуре у ворот” только усиливают эту харизму, свидетельствуя о долгожданном триумфе государственной воли” (“НГ”, 9.02.00). Героическая коллизия развивается в мифическом социально-политическом пространстве, структура которого задана противостоянием сил добра (Россия) и зла (“международный терроризм”, “вахабиты” и т.д.). Деперсонализация источника зла призвана подчеркнуть его тотальный характер: “Мы начали борьбу против агрессивных устремлений, которые начали нарождаться на этой территории”. Единственно возможный вид деятельности в этих обстоятельствах – бескомпромиссная борьба – реализуется в путинском дискурсе: “Могу повторить: вот кто возьмет в руки оружие, будет уничтожен..”. Героика представлена в традиционном для жанра мотиве самопожертвования: “Я как бы внутренне для себя решил, что все – карьера на этом, скорее всего, закончится, но моя миссия, историческая миссия – звучит высокопарно, но это правда – будет заключаться в том, чтобы разрешить ситуацию на Северном Кавказе” /“От первого лица”, с.133/. Анализ новой исторической редакции традиционного российского слогана – “живота не пожалею” – позволяет конкретизировать границы героического тела: “Я исходил из того, что мне это нужно будет сделать ценой карьеры” /“От первого лица”, с.133/. Административно-политическая жертвенность преемника Ельцина заметно отличается от шутовской физической жертвы, обещанной первым президентом: “Лягу головой на рельсы, если цены будут повышены”. 

Нетривиальной версией героизма в конструировании политического тела Путина оказался миф советского разведчика. Он был реализован в двух вариантах – сакральном и профанирующем. В первом случае сотруднику органов приписывались выдающиеся действия в тылу врага в соответствии с законами отечественного авантюрного жанра: “Российские "Аргументы и факты" утверждают, что заслугой Путина, который действовал через своих агентов, было получение СССР сверхсекретной документации по истребителю "Еврофайтер"” (“МН”, 25.01.00). По иронии судьбы в постсоветском прочтении идентичность советского разведчика деформирована – временами он называется на западный манер “шпионом”. В профанных историях о разведывательном прошлом Путина деконструкции подвергались обе составляющих героического сюжета – тыл врага (“Это не блестящее задание, а всего лишь ГДР”) и выдающиеся действия (“Работа не предполагает каких-то особенных умственных затрат или рискованных комбинаций - вполне гражданская должность” (“Завтра”, 6.03.00)). 

Достоверность этих образов обеспечивала не игра мускулов, а профессиональное прошлое политика. Тем более интересным оказывается анализ маркеров телесного в конструировании образа разведчика (“гэбэшника”). Формирование негативного образа сопровождалось фиксацией на ускользающем теле (“не смотрит в глаза”, “не любит светиться”, “не оставляет следов”, “держится в тени”). Ядром образа “настоящего разведчика” стало гипертрофированное героическое тело, в котором сосредоточена сила тысяч людей: “Больше всего меня поражало, как маленькими силами, буквально силами одного человека, можно достичь того, чего не могли достичь целые армии”/ “От первого лица”, с.24/. Героическое тело не обязательно велико или мощно, главное, оно – неординарно. Например, удвоено, как в авантюрной истории, рассказанной самим бывшим разведчиком: “Однажды чекист встречался с информатором. И вдруг заметил "хвост". Тогда он незаметно высадил из машины этого человека, а, чтобы не вызывать подозрений, всю дорогу держал над сидением рядом с водителем его шляпу. Создавалось впечатление, что в машине едут двое” /АИФ, 19.01.00/. Использование героического тела разведчика в политических целях эффективно: оно имеет высокий ценз реальности, но в то же время легитимно не совпадает с подчеркнуто обыденным телом физическим. 

Сакральное амплуа “спаситель Отечества” (“Если помогу спасти Россию от развала, то этим можно будет гордиться…”) конкретизировалось в образах “собирателя и миротворца”, “защитника власти”, “адепта законности и порядка”, “меча карающего”. Фиксация на катастрофических условиях позволяла интерпретировать активно-агрессивные действия политического актора как священные: “Теперь все уровни власти поражены этой болезнью. Разорвать этот порочный круг - наша общая святая обязанность”. Используемый властью идеологический код, обращенный к коллективной памяти россиян, опознан, усвоен и включен в частные нарративы: “Мы, сотрудники муниципального учреждения здравоохранительной больницы № 1 г. Заволжье Нижегородской области… просим избранного нами президента сосредоточить внимание, прежде всего, на таких вопросах: укрепление дисциплины, исполнение закона, наказание за нанесенный государству вред… Сегодня в России пора наводить порядок… Мы поддерживаем твердость и жесткость нового главы государства… Наше отечество тогда будет цело и неделимо” (“Российская газета”, 5.05.00). Примечательна определяющая роль физических характеристик – “твердости” и “жесткости” - в обозначении политической позиции президента. 

Извести в Путине героя и спасителя пытались при помощи все тех же дискурсивных средств: конструктов “силы” и “жесткости” (прочитанной как “жестокость”). Не подвергая сомнению силовую составляющую политической персоны, авторы новых сакральных интерпретаций указывали на ее демоническую природу: “Так цинизм и безжалостность Владимира Путина превратили его из чиновника провинциального масштаба в диктатора, с потрохами заложившего себя дьяволу” (“Завтра”, 6.03.00). Это не первый случай в российской истории, когда, оценивая активность верховной власти, поминают лукавого – привычка к гиперсакрализации главной политической персоны присуща и ее противникам. Брутально-риторичная, новая версия легенды об антихристе все же не может сойти за спонтанный ответ традиционного российского сознания на вызов реформ. 

Более опасную конкуренцию официальным стратегиям сакрально-политического конструирования составили профанные сценарии и модели интерпретации. Они призваны разрушить сакральные коды, лишив их достоверности (например, сюжетная линия “разведчик – завклубом”). Так, против сакрального амплуа “спаситель Отечества и патриот” была направлена незатейливая информация о форме обучения детей Путина: “… Две дочери и.о. президента Маша и Катя учатся не в самом крутом столичном лицее, а в спецшколе при посольстве Германии в Москве, где, кстати, преподавание ведется исключительно на немецком языке. В связи с этим возникает масса неудобных для преемника Ельцина вопросов: хорошо ли владеют русским языком дети потенциального президента России?” (С. Плужников, www.compromat.ru). 

Возрастные особенности Путина не позволили активно использовать еще одну сакральную стратегию властного конструирования (“отец Отечества”), в основе своей геронтологическую. Это не означало исключения из официального репертуара патернализма, выгодного для строительства политического тела. В ряду патерналистских моделей поведения – традиционные для российской власти просветительские сценарии. В откровениях губернатора Аяцкова (“Я горжусь тем, что знал президента много лет, и считаю себя его учеником”) и воспоминаниях школьного приятеля (“Так он всем всегда помогал, подсказывал, учил. Он стал всех нас к спорту приобщать”) рождается Путин-учитель. Президент косвенно принимает эту роль, говоря в “Послании…” о “воспитании чиновников”. И все же просветительские намерения верховной власти значительно шире – они проявляются в претензии на генеральную сигнификацию общественно-политической жизни в стране: “Власть так и не смогла внятно объяснить людям, в чем смысл происходящих перемен – и для страны, и для каждого конкретного человека”. Магистральные высказывания президента – ни что иное, как восполнение дефицита означающих: “Прежде всего, чтобы и в Москве, и в самой далекой российской глубинке одинаково строго соблюдались права граждан, одинаково точно понималось и исполнялось общероссийское законодательство. Это и есть диктатура закона. Это и будет означать, что мы живем в одной сильной стране, в едином государстве Россия” (“Послание…”). Не удивительно, что контроль над семиотическими процессами становится делом государственной важности: “Самый главный способ защиты – объяснять все свои действия, чтобы они были понятны каждому гражданину”. 

Объяснение действий нового президента и его маркировка как властителя “молодого”, “неопытного”, “неумелого”, “обучающегося” - главные способы защиты от патерналистского образа Путина в пространстве российского политического дискурса. 

Активное использование физических (в т.ч. возрастных) конструктов в строительстве и экзистировании политического тела – характерная черта современной политической анатомии. При этом обеспечение реальностью политической персоны и ее активности за счет физического тела имеет свои издержки. Будучи единожды включено в политический процесс, физическое тело надолго становится убедительным маркером состояния власти. И потому беды тела природного, в отличие от средневековой политической анатомии, описанной Эрнстом Канторвичем, могут серьезно повредить телу политическому. Хвори телесные интерпретируются как слабость власти, неуклюжая походка наносит ущерб державному образу, а положение физического тела в пространстве расценивается как политическое действие: “Что касается катастрофы в Баренцевом море, то тут поведение президента было попросту диким. Мирно отдыхать в Сочи, когда с "Курском" происходит такое, - это фантастика какая-то!” (“Русская мысль”, 31.08.00). В телесности персоны власти грань между физическим и политическим становится условной. В этом качественное отличие множественного тела президента от “двух тел короля”. А еще в том, что бренное тело в условиях девальвации религиозных мифологем и деконструкции идеологий позволяет обрести и сакральную ипостась, и профанную версию “человека в повседневности”. 

Так получилось и с физическим телом президента: оно задействовано и в сакральном, и в профанном политическом конструировании. Физически сильный человек, борец и горнолыжник, в пространстве власти легко превращается в сильного политика, борца и защитника. Профанная версия обращена к повседневности и представлена, например, в сюжете “рабочие будни”. Здесь профессиональный статус и трудовая деятельность Путина воплощаются в реальность в обыденных жестах (“усталость”, “потеря веса”, “прием пищи” и т.д.): “От такого режима Путин даже похудел” (“Известия”, 2.06.00). Не менее перспективна экстраполяция индивидуальных техник презентации тела в сферу политики: “Вообще советовать что-либо Путину по части гардероба – дело неблагодарное, все равно никого не слушает. Самостоятельность Путина проявляется и в его профессиональной деятельности” (“Известия”, 2.06.00). Некртическое восприятие обыденной информации и ее достоверность заметно облегчают достижение целей официального профанного конструирования. С ним конкурирует сакральная интерпретация профессиональной активности – “пиарщина”. Из неомагического нарратива о “пиаре” исключены и повседневность, и физическое тело: рабочая рутина изжита в историях о чудесном - “секретных ноу-хау”, “манипулятивных средствах”, “властной алхимии” (“Новое время”, № 25, 2000). Здесь осуществляется деконструкция эксклюзивной президентской повседневности и выявляется фантазийная основа его служебной деятельности: “Согласно сообщениям информагентств, В.В. Путин за весьма краткий срок внял неба содроганье (присутствие при пуске баллистической ракеты), и горний ангелов полет (прибытие в г. Грозный на скоростном военном самолете СУ-27), и гад морских подводный ход (участие в погружении атомной субмарины), и дольней лозы прозябанье (краснодарское совещание по проблемам АПК)” (“Известия”, 15.04.00). 

И дело даже не в том, что главный персонаж истории после таких интерпретаций кажется уже не усердным работником, а обманщиком-иллюзионистом, использующим пресловутый “административный ресурс”. Магическое прочтение обыденного “расчеловечивает” политическое тело, превращая его в “куклу” (“Путин – марионетка в руках каких-то темных сил”), в супермена (“железный Влад”) или, на худой конец, в монстра (“на дикой беспощадной арене кровавых экономических схваток, переделов собственности, неограниченной власти… ярче всего могли раскрыться таланты этого хищного, жестокого, не имеющего друзей и не прощающего врагов человека, волка в стае…”). Быть куклой, суперменом или монстром для президента в данном случае означает одно – потерять реальность. 

Невеселая перспектива – оказаться политическим миражем. Этой опасности Путин избежал, поскольку, по мнению господина Павловского, президенту удалось “превратить чудо в реальность” (“Vanity Fair”, 7.06.00). И хотя выдающийся политтехнолог прибавляет: “Мы этого совсем не ожидали”, - анализ высказываний главы государства позволяет избежать подобных удивлений. 

Структура путинского дискурса определяется конструктами “реальное-идеальное”, “настоящее-иллюзорное”. Они маркируют отношение к власти, реформам, стратегиям внешней и внутренней политики, отдельным персонам и государственным институтам: “власть должна быть “по-настоящему” эффективной и сильной”, “переговоры должны давать “реальную отдачу””, конституционные принципы разделения властей и единства исполнительной вертикали необходимо наполнить “абсолютно реальным содержанием”, “только реальные, в том числе экономические, интересы страны должны быть законом для российских дипломатов”, “…делать СМИ реально независимыми… Тогда СМИ начнут отражать реальную жизнь” и т.д. “Чудо” воплощается в “реальность”, прежде всего, в речевой деятельности президента, восполняющей дефицит действительного. А бинарная пара “настоящее-иллюзорное” становится основой его оценочной шкалы: “Мне искренне нравятся такие люди. Он – настоящий” /“От первого лица”, с.112/, - или же, - “Я думал, что он в большей степени живет в мире иллюзий… Оказалось способен воспринимать реалии жизни” /там же/. 

“Не должно быть иллюзий”, - вполне может сойти за президентский девиз. В таком случае пожелания главе государства, дабы “диктатура закона” оказалась “не джином, выпущенным из бутылки неопытным магом, а реальной диктатурой Путина” вполне совпадают с установками политического адресата. Однако необходимо определиться в понятиях: выяснить, как в путинском дискурсе соотносятся между собой “реальное”, “идеальное”, “настоящее” и “иллюзорное”. Это даст ключ не только к интерпретации стратегий политической активности президента, но и к формируемой версии политической реальности. Казалось бы, реальное и настоящее должны соответствовать полюсу действительного, а идеальное и иллюзорное следует отнести к миру ненастоящего. Однако в президентской версии это не так. Например, когда он утверждает: “Власть должна быть по-настоящему эффективной и сильной” или “Но по-настоящему ответственные политики не будут всеми способами отгораживаться от того, что написано в 77-й статье Конституции”, - настоящее оказывается вариантом идеального. И наоборот – в высказывании “Я готов доказать на множестве фактов, что мы живем в государстве, еще очень далеком от идеала федерации”, - “идеал федерации” является версией достижимого (действительного при определенных условиях). Идеальное прочитывается как “лучшее” и вполне осуществимое: “Было бы идеально, если бы мы смогли пользоваться формулой наибольшего благоприятствования, если бы все другие развитые страны мира относились к России не хуже, чем к другим своим партнерам. Это было бы для России идеально”. В президентском дискурсе, таким образом, снимаются принципиальные различия между конструктами “идеальное” и “настоящее”. Это происходит благодаря аксиологической окраске конструкта “настоящий” и прочтению его в этом случае как “хороший” (“лучший”). Актуализация второго значения – “настоящий” = “действительный” – позволяет, наконец, установить соотношение между исследуемыми понятиями. 

На полюсе позитивной оценки находятся конструкты “реальный”, “настоящий”, “идеальный” - они означают примерно одно и то же - лучшее и действительное. “Настоящее” стирает грани между “реальным” и “идеальным”. А значит, технология производства реальности по президентскому рецепту проста: в иллюзорном выделяется идеальный компонент, фиксируются его достоинства. Это позволяет описывать идеальное как настоящее. А от настоящего до реального – один шаг. Жизнь проверила эту технологию на прочность – она действует и в обратном порядке (реальное тело- настоящее тело - идеальное тело). Неслучайно Путин не только стал президентом, но и признан мужчиной года. 

Используя физические и вербальные ресурсы, президент доказал реальность своего существования в пространстве власти. Едва став настоящим, политическое тело Путина подверглось стремительному расширению. Так, К. Пуликовский, представитель президента в Дальневосточном округе вполне идентифицировал себя с главой государства: “Я представляю здесь президента России, и, если вы не согласны со мной, значит, вы не согласны с президентом, значит, вы против президента” (“Известия”, 13.07.00). Трансперсональный компонент присутствует и в описании характера деятельности генерал-губернаторов: “Их задача состоит не столько в управлении, сколько в том, чтобы проводить в непокорных регионах волю центра” (www.inopressa.ru. 01.09.00). Таким образом, введение института представителей президента в федеральных округах можно интерпретировать как начало коллективизации политического тела Путина. Расширяясь, оно поглощает не только персоны власти (“Путин – игрок командный” (“Сегодня”, 10.08.99)), но и фрагменты политического пространства (“построение вертикали власти”). 

Смена политической физики (“политика сдерживания и противовесов”) геометрией управления (“вертикаль власти”) призвана аккумулировать потенциал власти в новых отношениях иерархии: “Почувствовал удовлетворение от того, что самостоятельно принимаешь решения, от сознания, что последняя инстанция, а, значит, от тебя многое зависит... Сейчас меня никто не контролирует. Я сам всех контролирую” /“От первого лица”, с.187/. Любопытно, что реальность этого процесса подчеркивается использованием телесных метафор: “Потанин, Федоров, Авен и все остальные единодушны в том, что Путин продолжает концентрировать в своих руках рычаги власти”/ “МН”, 12.09.00/. Политическая персона, став средоточием власти, оказывается способна делегировать часть своей реальности отечественной “виртуальной политике” : “Только действующий глава государства вправе ставить перед органами власти программные задачи, и только у него есть реальная возможность организовать их эффективное выполнение”. Используя свой политический капитал, новый президент не только изменяет конфигурацию и степень реальности пространства власти, но и генерирует эту самую власть: “Мы создали "острова" и, отдельные "островки" власти, но не возвели между ними надежных мостов”. 

В ходе устранения основного препятствия на путях концентрации власти – альтернативной политической персональности – все претенденты на функции государства были маркированы как “враги власти”. В эту категорию попадают бизнесмены-олигархи (“те, кто пытаются узурпировать функции государства или добиться привилегий благодаря "особым" отношениям с властью, будут вынуждены отказаться от этой затеи…”), профсоюзы (“В новых условиях профсоюзы не должны "тянуть" на себя государственные функции в социальной сфере. Не надо этого делать”), региональная элита (“Мы не позволим "приватизировать" государственную власть, подчинить ее личным или корпоративным интересам - будь то интересы региональных политиков или финансово-промышленных групп”) или СМИ. Сосредоточение власти вокруг президента интерпретируется в соответствии с отечественными сценариями правления в большей (“Елена Боннер, вдова советского диссидента и лауреата Нобелевской премии Андрея Сахарова считает, что Путин создает модернизированный вариант сталинизма” (www.inopressa.ru. 01.09.00)) или меньшей (“Путин, безжалостно укрепляющий свою личную власть, напоминает при этом диктатора”) привязке к конкретно-историческому контексту. 

Впрочем, ситуация куда менее тривиальна. Анализ президентского дискурса показывает, что потенциал своей политической реальности Путин, прежде всего, использует для персонализации государственной власти (“Центральная власть уже год теснит магнатов всех расцветок”. “Власть современного типа не может терпеть…”. “Да, мне кажется, государство сегодня уже имеет моральное право повысить…”. “Но есть и другое - последовательные, настойчивые и осознанные действия государства”). Это далеко не худший выход из ситуации, которая была зафиксирована накануне президентских выборов: “Сильный политик, слабая власть”. Избранная стратегия усиления власти – делегирование ей персональности и мощи главы государства. При этом грань между телом политика и телом власти стирается: “Но кого дергает власть за ниточки? Какие чувства пробуждает она в народе устами своего высшего представителя?” (“Новое время”. 2.07.00). 

Тело правителя становится эффективным инструментом политики, предоставляя виртуальному миру современной власти толику реальности. Богатство и совершенство физических техник оказываются основным политическим капиталом, а потому вполне естественно, что “маленькая фигурка Путина (а не осанистый вальяжный Зюганов) вдруг стала олицетворять мощь и величие российского государства, ныне попранного, но вот-вот возродящегося”(www.polit.ru).

_____________________________________________________________

автор статьи: Орлова Галина

published: http://www.countries.ru/library/politology/body.htm