Выстрел. Александр ПУШКИН

Александр ПУШКИН

ВЫСТРЕЛ

Стрелялись мы.

Баратынский

 Я поклялся застрелить его по праву дуэли (за ним остался еще мой выстрел).

Вечер на бивуаке

I

Мы стояли в местечке ***. Жизнь армейского офицера известна. Утром ученье, манеж; обед у полкового командира или в жидовском трактире; вечером пунш и карты. В *** не было ни одного открытого дома, ни одной невесты; мы собирались друг у друга, где, кроме своих мундиров, не видали ничего.

Один только человек принадлежал нашему обществу, не будучи военным. Ему было около тридцати пяти лет, и мы за то почитали его стариком. Опытность давала ему перед нами многие преимущества; к тому же его обыкновенная угрюмость, крутой нрав и злой язык имели сильное влияние на молодые наши умы. Какая-то таинственность окружала его судьбу; он казался русским, а носил иностранное имя. Некогда он служил в гусарах, и даже счастливо; никто не знал причины, побудившей его выйти в отставку и поселиться в бедном местечке, где жил он вместе и бедно и расточительно: ходил вечно пешком, в изношенном черном сертуке, а держал открытый стол для всех офицеров нашего полка. Правда, обед его состоял из двух или трех блюд, изготовленных отставным солдатом, но шампанское лилось притом рекою. Никто не знал ни его состояния, ни его доходов, и никто не осмеливался о том его спрашивать. У него водились книги, большею частию военные, да романы. Он охотно давал их читать, никогда не требуя их назад; зато никогда не возвращал хозяину книги, им занятой. Главное упражнение его состояло в стрельбе из пистолета. Стены его комнаты были все источены пулями, все в скважинах, как соты пчелиные. Богатое собрание пистолетов было единственной роскошью бедной мазанки, где он жил. Искусство, до коего достиг он, было неимоверно, и если б он вызвался пулей сбить грушу с фуражки кого б то ни было, никто б в нашем полку не усумнился подставить ему своей головы. Разговор между нами касался часто поединков; Сильвио (так назову его) никогда в него не вмешивался. На вопрос, случалось ли ему драться, отвечал он сухо, что случалось, но в подробности не входил, и видно было, что таковые вопросы были ему неприятны. Мы полагали, что на совести его лежала какая-нибудь несчастная жертва его ужасного искусства. Впрочем, нам и в голову не приходило подозревать в нем что-нибудь похожее на робость. Есть люди, коих одна наружность удаляет таковые подозрения. Нечаянный случай всех нас изумил.

Однажды человек десять наших офицеров обедали у Сильвио. Пили по-обыкновенному, то есть очень много; после обеда стали мы уговаривать хозяина прометать нам банк. Долго он отказывался, ибо никогда почти не играл; наконец велел подать карты, высыпал на стол полсотни червонцев и сел метать. Мы окружили его, и игра завязалась. Сильвио имел обыкновение за игрою хранить совершенное молчание, никогда не спорил и не объяснялся. Если понтёру случалось обсчитаться, то он тотчас или доплачивал достальное, или записывал лишнее. Мы уж это знали и не мешали ему хозяйничать по-своему; но между нами находился офицер, недавно к нам переведенный. Он, играя тут же, в рассеянности загнул лишний угол. Сильвио взял мел и уравнял счет по своему обыкновению. Офицер, думая, что он ошибся, пустился в объяснения. Сильвио молча продолжал метать. Офицер, потеряв терпение, взял щетку и стер то, что казалось ему напрасно записанным. Сильвио взял мел и записал снова. Офицер, разгоряченный вином, игрою и смехом товарищей, почел себя жестоко обиженным и, в бешенстве схватив со стола медный шандал, пустил его в Сильвио, который едва успел отклониться от удара. Мы смутились. Сильвио встал, побледнев от злости, и с сверкающими глазами сказал: «Милостивый государь, извольте выйти, и благодарите бога, что это случилось у меня в доме».

Мы не сомневались в последствиях и полагали нового товарища уже убитым. Офицер вышел вон, сказав, что за обиду готов отвечать, как будет угодно господину банкомету. Игра продолжалась еще несколько минут; но, чувствуя, что хозяину было не до игры, мы отстали один за другим и разбрелись по квартирам, толкуя о скорой ваканции.

На другой день в манеже мы спрашивали уже, жив ли еще бедный поручик, как сам он явился между нами; мы сделали ему тот же вопрос. Он отвечал, что об Сильвио не имел он еще никакого известия. Это нас удивило. Мы пошли к Сильвио и нашли его на дворе, сажающего пулю на пулю в туза, приклеенного к воротам. Он принял нас по-обыкновенному, ни слова не говоря о вчерашнем происшествии. Прошло три дня, поручик был еще жив. Мы с удивлением спрашивали: неужели Сильвио не будет драться? Сильвио не дрался. Он довольствовался очень легким объяснением и помирился.

Это было чрезвычайно повредило ему во мнении молодежи. Недостаток смелости менее всего извиняется молодыми людьми, которые в храбрости обыкновенно видят верх человеческих достоинств и извинение всевозможных пороков. Однако ж мало-помалу все было забыто, и Сильвио снова приобрел прежнее свое влияние.

Один я не мог уже к нему приблизиться. Имея от природы романическое воображение, я всех сильнее прежде сего был привязан к человеку, коего жизнь была загадкою и который казался мне героем таинственной какой-то повести. Он любил меня; по крайней мере со мной одним оставлял обыкновенное свое резкое злоречие и говорил о разных предметах с простодушием и необыкновенною приятностию. Но после несчастного вечера мысль, что честь его была замарана и не омыта по его собственной вине, эта мысль меня не покидала и мешала мне обходиться с ним по-прежнему; мне было совестно на него глядеть. Сильвио был слишком умен и опытен, чтобы этого не заметить и не угадывать тому причины. Казалось, это огорчало его; по крайней мере я заметил раза два в нем желание со мною объясниться; но я избегал таких случаев, и Сильвио от меня отступился. С тех пор видался я с ним только при товарищах, и прежние откровенные разговоры наши прекратились.

Рассеянные жители столицы не имеют понятия о многих впечатлениях, столь известных жителям деревень или городков, например об ожидании почтового дня: во вторник и пятницу полковая наша канцелярия бывала полна офицерами: кто ждал денег, кто письма, кто газет. Пакеты обыкновенно тут же распечатывались, новости сообщались, и канцелярия представляла картину самую оживленную. Сильвио получал письма, адресованные в наш полк, и обыкновенно тут же находился. Однажды подали ему пакет, с которого он сорвал печать с видом величайшего нетерпения. Пробегая письмо, глаза его сверкали. Офицеры, каждый занятый своими письмами, ничего не заметили. «Господа, — сказал им Сильвио, — обстоятельства требуют немедленного моего отсутствия; еду сегодня в ночь; надеюсь, что вы не откажетесь отобедать у меня в последний раз. Я жду и вас, — продолжал он, обратившись ко мне, — жду непременно». С сим словом он поспешно вышел; а мы, согласясь соединиться у Сильвио, разошлись каждый в свою сторону.

Я пришел к Сильвио в назначенное время и нашел у него почти весь полк. Все его добро было уже уложено; оставались одни голые, простреленные стены. Мы сели за стол; хозяин был чрезвычайно в духе, и скоро веселость его соделалась общею; пробки хлопали поминутно, стаканы пенились и шипели беспрестанно, и мы со всевозможным усердием желали отъезжающему доброго пути и всякого блага. Встали из-за стола уже поздно вечером. При разборе фуражек Сильвио, со всеми прощаясь, взял меня за руку и остановил в ту самую минуту, как собирался я выйти. «Мне нужно с вами поговорить», — сказал он тихо. Я остался.

Гости ушли; мы остались вдвоем, сели друг противу друга и молча закурили трубки. Сильвио был озабочен; не было уже и следов его судорожной веселости. Мрачная бледность, сверкающие глаза и густой дым, выходящий изо рту, придавали ему вид настоящего дьявола. Прошло несколько минут, и Сильвио прервал молчание.

— Может быть, мы никогда больше не увидимся, — сказал он мне, — перед разлукой я хотел с вами объясниться. Вы могли заметить, что я мало уважаю постороннее мнение; но я вас люблю, и чувствую: мне было бы тягостно оставить в вашем уме несправедливое впечатление.

Он остановился и стал набивать выгоревшую свою трубку; я молчал, потупя глаза.

— Вам было странно, — продолжал он, — что я не требовал удовлетворения от этого пьяного сумасброда Р***. Вы согласитесь, что, имея право выбрать оружие, жизнь его была в моих руках, а моя почти безопасна: я мог бы приписать умеренность мою одному великодушию, но не хочу лгать. Если б я мог наказать Р***, не подвергая вовсе моей жизни, то я б ни за что не простил его.

Я смотрел на Сильвио с изумлением. Таковое признание совершенно смутило меня. Сильвио продолжал.

— Так точно: я не имею права подвергать себя смерти. Шесть лет тому назад я получил пощечину, и враг мой еще жив.

Любопытство мое сильно было возбуждено.

— Вы с ним не дрались? — спросил я. — Обстоятельства, верно, вас разлучили?

— Я с ним дрался, — отвечал Сильвио, — и вот памятник нашего поединка.

Сильвио встал и вынул из картона красную шапку с золотою кистью, с галуном (то, что французы называют bonnet de police); он ее надел; она была прострелена на вершок ото лба.

— Вы знаете, — продолжал Сильвио, — что я служил в *** гусарском полку. Характер мой вам известен: я привык первенствовать, но смолоду это было во мне страстию. В наше время буйство было в моде: я был первым буяном по армии. Мы хвастались пьянством: я перепил славного Бурцова, воспетого Денисом Давыдовым. Дуэли в нашем полку случались поминутно: я на всех бывал или свидетелем, или действующим лицом. Товарищи меня обожали, а полковые командиры, поминутно сменяемые, смотрели на меня, как на необходимое зло.

Я спокойно (или беспокойно) наслаждался моею славою, как определился к нам молодой человек богатой и знатной фамилии (не хочу назвать его). Отроду не встречал счастливца столь блистательного! Вообразите себе молодость, ум, красоту, веселость самую бешеную, храбрость самую беспечную, громкое имя, деньги, которым не знал он счета и которые никогда у него не переводились, и представьте себе, какое действие должен был он произвести между нами. Первенство мое поколебалось. Обольщенный моею славою, он стал было искать моего дружества; но я принял его холодно, и он безо всякого сожаления от меня удалился. Я его возненавидел. Успехи его в полку и в обществе женщин приводили меня в совершенное отчаяние. Я стал искать с ним ссоры; на эпиграммы мои отвечал он эпиграммами, которые всегда казались мне неожиданнее и острее моих и которые, конечно, не в пример были веселее: он шутил, а я злобствовал. Наконец однажды на бале у польского помещика, видя его предметом внимания всех дам, и особенно самой хозяйки, бывшей со мною в связи, я сказал ему на ухо какую-то плоскую грубость. Он вспыхнул и дал мне пощечину. Мы бросились к саблям; дамы попадали в обморок; нас растащили, и в ту же ночь поехали мы драться.

Это было на рассвете. Я стоял на назначенном месте с моими тремя секундантами. С неизъяснимым нетерпением ожидал я моего противника. Весеннее солнце взошло, и жар уже наспевал. Я увидел его издали. Он шел пешком, с мундиром на сабле, сопровождаемый одним секундантом. Мы пошли к нему навстречу. Он приближился, держа фуражку, наполненную черешнями. Секунданты отмерили нам двенадцать шагов. Мне должно было стрелять первому: но волнение злобы во мне было столь сильно, что я не понадеялся на верность руки и, чтобы дать себе время остыть, уступал ему первый выстрел; противник мой не соглашался. Положили бросить жребий: первый нумер достался ему, вечному любимцу счастия. Он прицелился и прострелил мне фуражку. Очередь была за мною. Жизнь его наконец была в моих руках; я глядел на него жадно, стараясь уловить хотя одну тень беспокойства... Он стоял под пистолетом, выбирая из фуражки спелые черешни и выплевывая косточки, которые долетали до меня. Его равнодушие взбесило меня. Что пользы мне, подумал я, лишить его жизни, когда он ею вовсе не дорожит? Злобная мысль мелькнула в уме моем. Я опустил пистолет. «Вам, кажется, теперь не до смерти, — сказал я ему, — вы изволите завтракать; мне не хочется вам помешать». — «Вы ничуть не мешаете мне, — возразил он, — извольте себе стрелять, а впрочем, как вам угодно: выстрел ваш остается за вами; я всегда готов к вашим услугам». Я обратился к секундантам, объявив, что нынче стрелять не намерен, и поединок тем и кончился.

Я вышел в отставку и удалился в это местечко. С тех пор не прошло ни одного дня, чтоб я не думал о мщении. Ныне час мой настал...

Сильвио вынул из кармана утром полученное письмо и дал мне его читать. Кто-то (казалось, его поверенный по делам) писал ему из Москвы, что известная особа скоро должна вступить в законный брак с молодой и прекрасной девушкой.

— Вы догадываетесь, — сказал Сильвио, — кто эта известная особа. Еду в Москву. Посмотрим, так ли равнодушно примет он смерть перед своей свадьбой, как некогда ждал ее за черешнями!

При сих словах Сильвио встал, бросил об пол свою фуражку и стал ходить взад и вперед по комнате, как тигр по своей клетке. Я слушал его неподвижно; странные, противуположные чувства волновали меня.

Слуга вошел и объявил, что лошади готовы. Сильвио крепко сжал мне руку; мы поцеловались. Он сел в тележку, где лежали два чемодана, один с пистолетами, другой с его пожитками. Мы простились еще раз, и лошади поскакали.

II

Прошло несколько лет, и домашние обстоятельства принудили меня поселиться в бедной деревеньке H ** уезда. Занимаясь хозяйством, я не переставал тихонько воздыхать о прежней моей шумной и беззаботной жизни. Всего труднее было мне привыкнуть проводить осенние и зимние вечера в совершенном уединении. До обеда кое-как еще дотягивал я время, толкуя со старостой, разъезжая по работам или обходя новые заведения; но коль скоро начинало смеркаться, я совершенно не знал куда деваться. Малое число книг, найденных мною под шкафами и в кладовой, были вытвержены мною наизусть. Все сказки, которые только могла запомнить ключница Кириловна, были мне пересказаны; песни баб наводили на меня тоску. Принялся я было за неподслащенную наливку, но от нее болела у меня голова; да признаюсь, побоялся я сделаться пьяницею с горя, то есть самым горьким пьяницею, чему примеров множество видел я в нашем уезде. Близких соседей около меня не было, кроме двух или трех горьких, коих беседа состояла большею частию в икоте и воздыханиях. Уединение было сноснее.

В четырех верстах от меня находилось богатое поместье, принадлежащее графине Б ***; но в нем жил только управитель, а графиня посетила свое поместье только однажды, в первый год своего замужества, и то прожила там не более месяца. Однако ж во вторую весну моего затворничества разнесся слух, что графиня с мужем приедет на лето в свою деревню. В самом деле, они прибыли в начале июня месяца.

Приезд богатого соседа есть важная эпоха для деревенских жителей. Помещики и их дворовые люди толкуют о том месяца два прежде и года три спустя. Что касается до меня, то, признаюсь, известие о прибытии молодой и прекрасной соседки сильно на меня подействовало; я горел нетерпением ее увидеть, и потому в первое воскресение по ее приезде отправился после обеда в село *** рекомендоваться их сиятельствам, как ближайший сосед и всепокорнейший слуга.

Лакей ввел меня в графский кабинет, а сам пошел обо мне доложить. Обширный кабинет был убран со всевозможною роскошью; около стен стояли шкафы с книгами, и над каждым бронзовый бюст; над мраморным камином было широкое зеркало; пол обит был зеленым сукном и устлан коврами. Отвыкнув от роскоши в бедном углу моем и уже давно не видав чужого богатства, я оробел и ждал графа с каким-то трепетом, как проситель из провинции ждет выхода министра. Двери отворились, и вошел мужчина лет тридцати двух, прекрасный собою. Граф приблизился ко мне с видом открытым и дружелюбным; я старался ободриться и начал было себя рекомендовать, но он предупредил меня. Мы сели. Разговор его, свободный и любезный, вскоре рассеял мою одичалую застенчивость; я уже начинал входить в обыкновенное мое положение, как вдруг вошла графиня, и смущение овладело мною пуще прежнего. В самом деле, она была красавица. Граф представил меня; я хотел казаться развязным, но чем больше старался взять на себя вид непринужденности, тем более чувствовал себя неловким. Они, чтоб дать мне время оправиться и привыкнуть к новому знакомству, стали говорить между собою, обходясь со мною как с добрым соседом и без церемонии. Между тем я стал ходить взад и вперед, осматривая книги и картины. В картинах я не знаток, но одна привлекла мое внимание. Она изображала какой-то вид из Швейцарии; но поразила меня в ней не живопись, а то, что картина была прострелена двумя пулями, всаженными одна на другую.

— Вот хороший выстрел, — сказал я, обращаясь к графу.

— Да, — отвечал он, — выстрел очень замечательный. А хорошо вы стреляете? — продолжал он.

— Изрядно, — отвечал я, обрадовавшись, что разговор коснулся наконец предмета, мне близкого. — В тридцати шагах промаху в карту не дам, разумеется из знакомых пистолетов.

— Право? — сказала графиня, с видом большой внимательности, — а ты, мой друг, попадешь ли в карту на тридцати шагах?

— Когда-нибудь, — отвечал граф, — мы попробуем. В свое время я стрелял не худо; но вот уже четыре года, как я не брал в руки пистолета.

— О, — заметил я, — в таком случае бьюсь об заклад, что ваше сиятельство не попадете в карту и в двадцати шагах: пистолет требует ежедневного упражнения. Это я знаю на опыте. У нас в полку я считался одним из лучших стрелков. Однажды случилось мне целый месяц не брать пистолета: мои были в починке; что же бы вы думали, ваше сиятельство? В первый раз, как стал потом стрелять, я дал сряду четыре промаха по бутылке в двадцати пяти шагах. У нас был ротмистр, остряк, забавник; он тут случился и сказал мне: знать у тебя, брат, рука не подымается на бутылку. Нет, ваше сиятельство, не должно пренебрегать этим упражнением, не то отвыкнешь как раз. Лучший стрелок, которого удалось мне встречать, стрелял каждый день, по крайней мере три раза перед обедом. Это у него было заведено, как рюмка водки.

Граф и графиня рады были, что я разговорился.

— А каково стрелял он? — спросил меня граф.

— Да вот как, ваше сиятельство: бывало, увидит он, села на стену муха: вы смеетесь, графиня? Ей-богу, правда. Бывало, увидит муху и кричит: «Кузька, пистолет!» Кузька и несет ему заряженный пистолет. Он хлоп, и вдавит муху в стену!

— Это удивительно! — сказал граф, — а как его звали?

— Сильвио, ваше сиятельство.

— Сильвио! — вскричал граф, вскочив со своего места; — вы знали Сильвио?

— Как не знать, ваше сиятельство; мы были с ним приятели; он в нашем полку принят был, как свой брат товарищ; да вот уж лет пять, как об нем не имею никакого известия. Так и ваше сиятельство, стало быть, знали его?

— Знал, очень знал. Не рассказывал ли он вам... но нет; не думаю; не рассказывал ли он вам одного очень странного происшествия?

— Не пощечина ли, ваше сиятельство, полученная им на бале от какого-то повесы?

— А сказывал он вам имя этого повесы?

— Нет, ваше сиятельство, не сказывал... Ах! ваше сиятельство, — продолжал я, догадываясь об истине, — извините... я не знал... уж не вы ли?..

— Я сам, — отвечал граф с видом чрезвычайно расстроенным, — а простреленная картина есть памятник последней нашей встречи...

— Ах, милый мой, — сказала графиня, — ради бога не рассказывай; мне страшно будет слушать.

— Нет, — возразил граф, — я все расскажу; он знает, как я обидел его друга: пусть же узнает, как Сильвио мне отомстил.

Граф подвинул мне кресла, и я с живейшим любопытством услышал следующий рассказ.

«Пять лет тому назад я женился. — Первый месяц, the honey-moon2), провел я здесь, в этой деревне. Этому дому обязан я лучшими минутами жизни и одним из самых тяжелых воспоминаний.

Однажды вечером ездили мы вместе верхом; лошадь у жены что-то заупрямилась; она испугалась, отдала мне поводья и пошла пешком домой; я поехал вперед. На дворе увидел я дорожную телегу; мне сказали, что у меня в кабинете сидит человек, не хотевший объявить своего имени, но сказавший просто, что ему до меня есть дело. Я вошел в эту комнату и увидел в темноте человека, запыленного и обросшего бородой; он стоял здесь у камина. Я подошел к нему, стараясь припомнить его черты. «Ты не узнал меня, граф?» — сказал он дрожащим голосом. «Сильвио!» — закричал я, и, признаюсь, я почувствовал, как волоса стали вдруг на мне дыбом. «Так точно, — продолжал он, — выстрел за мною; я приехал разрядить мой пистолет; готов ли ты?» Пистолет у него торчал из бокового кармана. Я отмерил двенадцать шагов и стал там в углу, прося его выстрелить скорее, пока жена не воротилась. Он медлил — он спросил огня. Подали свечи. Я запер двери, не велел никому входить и снова просил его выстрелить. Он вынул пистолет и прицелился... Я считал секунды... я думал о ней... Ужасная прошла минута! Сильвио опустил руку. «Жалею, — сказал он, — что пистолет заряжен не черешневыми косточками... пуля тяжела. Мне все кажется, что у нас не дуэль, а убийство: я не привык целить в безоружного. Начнем сызнова; кинем жребий, кому стрелять первому». Голова моя шла кругом... Кажется, я не соглашался... Наконец мы зарядили еще пистолет; свернули два билета; он положил их в фуражку, некогда мною простреленную; я вынул опять первый нумер. «Ты, граф, дьявольски счастлив», — сказал он с усмешкою, которой никогда не забуду. Не понимаю, что со мною было и каким образом мог он меня к тому принудить... но — я выстрелил, и попал вот в эту картину. (Граф указывал пальцем на простреленную картину; лицо его горело как огонь; графиня была бледнее своего платка: я не мог воздержаться от восклицания.)

— Я выстрелил, — продолжал граф, — и, слава богу, дал промах; тогда Сильвио... (в эту минуту он был, право, ужасен) Сильвио стал в меня прицеливаться. Вдруг двери отворились, Маша вбегает и с визгом кидается мне на шею. Ее присутствие возвратило мне всю бодрость. «Милая, — сказал я ей, — разве ты не видишь, что мы шутим? Как же ты перепугалась! поди, выпей стакан воды и приди к нам; я представлю тебе старинного друга и товарища». Маше все еще не верилось. «Скажите, правду ли муж говорит? — сказала она, обращаясь к грозному Сильвио, — правда ли, что вы оба шутите?» — «Он всегда шутит, графиня, — отвечал ей Сильвио, — однажды дал он мне шутя пощечину, шутя прострелил мне вот эту фуражку, шутя дал сейчас по мне промах; теперь и мне пришла охота пошутить...» С этим словом он хотел в меня прицелиться... при ней! Маша бросилась к его ногам. «Встань, Маша, стыдно! — закричал я в бешенстве; — а вы, сударь, перестанете ли издеваться над бедной женщиной? Будете ли вы стрелять или нет?» — «Не буду, — отвечал Сильвио, — я доволен: я видел твое смятение, твою робость; я заставил тебя выстрелить по мне, с меня довольно. Будешь меня помнить. Предаю тебя твоей совести». Тут он было вышел, но остановился в дверях, оглянулся на простреленную мною картину, выстрелил в нее, почти не целясь, и скрылся. Жена лежала в обмороке; люди не смели его остановить и с ужасом на него глядели; он вышел на крыльцо, кликнул ямщика и уехал, прежде чем успел я опомниться».

Граф замолчал. Таким образом узнал я конец повести, коей начало некогда так поразило меня. С героем оной уже я не встречался. Сказывают, что Сильвио, во время возмущения Александра Ипсиланти, предводительствовал отрядом этеристов и был убит в сражении под Скулянами.

Вопрос

Ответьте мне на вопрос: «Кто вы?» Казалось бы, такой простой вопрос. Но как на него ответить? Я не спрашиваю вас о вашей профессии, о занимаемой вами должности. Я не прошу вас перечислять все ваши качества и черты характера. Я хочу знать, кто вы. Вы не можете ответить. А раз вы не знаете, кто вы, то как вы можете знать что-то о других? Как вы можете осуждать других? Вы когда-нибудь оставались одни? Наедине с самим собой? Вы когда-нибудь заглядывали внутрь себя? Познали ли вы себя? Нет. Вы постоянно бежите, суетитесь, пытаетесь сделать кучу бесполезных дел, только бы не остаться одним. Вы боитесь себя, вы не любите себя таким, какой вы есть. Вы постоянно сравниваете себя с другими и сходите из-за этого с ума. Вы путаетесь и окончательно теряетесь в чужих мнениях, вы постоянно слушаете других и примеряете то, что они говорят, на себя. Зачем? Неужели вы настолько не верите в себя, а точнее себе, что готовы доверять чужому мнению? Всё просто. Смотрите изнутри. А лучше - у в и д ь т е. Увидьте себя, познайте себя и тогда вы поймёте, что всю прожитую жизнь вы были слепы. Вы жили, как зомби. Вы просыпались утром, умывались, завтракали, шли на работу, работали, приходили домой, ужинали и ложились спать. И так изо дня в день. Это происходило на автопилоте. Идя по улице, вы смотрите всё время себе под ноги, не замечая ничего вокруг. Ваша голова забита тысячью глупых и неосознанных мыслей: «Что купить? Что надеть? Куда поехать? Сколько нужно зарабатывать?» Но вы никогда не пробовали замолчать, остановить весь этот поток в вашей голове; остановиться и вдохнуть глубоко, посмотреть по сторонам и у в и д е т ь. Вы боитесь. Вы слабы. Вы уязвимы. Вас пугает всё вокруг. Вас порой пугают даже ваши собственные мысли. Разве это нормально? Разве ЭТО не считается пороком, болезнью? Разве вы чисты? Разве вы счастливы? Просто посидите в тихом месте в одиночестве. Потратьте на это хотя бы несколько минут своего драгоценного времени. Сядьте удобно. Успокойтесь. Постарайтесь ни о чём не думать. Пусть ничего вас не отвлекает. Дышите ровно и медленно. Вдох - выдох. Забудьте о всех проблемах. Останьтесь наедине с собой и поймите, что мир многообразен и интересен. И в нём есть место для вас. Он благосклонен к вам, если вы любите себя, принимаете себя и наблюдаете.

_____________________________________________________

автор текста: iO

Девятнадцатая весна

Письмо в будущее.

Даже не знаю, как начать письмо, адресованное себе же, но в будущее. Со слов приветствия? Будет звучать странно, ведь я же и не прощалась... С привычных и однообразных вопросов: «Как дела?» Тоже глупо... Наверное, надо рассказать тебе о тебе же в твои 19 лет, так как Я - это Ты. Ты уже за эти годы, наверное, стала смотреть на жизнь другими глазами, это очевидно, ведь столько всего у тебя было на жизненном пути, и плохого и хорошего; наверное, тебе надоела суета семейной жизни, что тоже понятно, однообразие угнетает, а порой и ломает нас; но не опускай руки, ведь жизнь, она разноцветная и неизвестно, когда один цвет сменится другим; вспомни, как ты жила раньше, ты смотрела на все проще, любую трудность ты встречала с улыбкой, а сколько было впечатлений и бурных эмоций, ты помнишь? Куда это все делось? Ты спала меньше и больше мечтала; ты шла, когда другие стояли; ты валялась на солнце, подставив солнечным лучам не только свое тело, но и душу; ты наслаждалась вкусом клубничного мороженого; ты пела, когда тебе хотелось и танцевала, не обращая внимания на взгляды людей; ты дарила окружающим улыбки, ведь для тебя они ничего не стоили, а для других имели большое значение. Путешествовала, и дорога не была для тебя в тягость, любой случайный попутчик становился другом, и неважно какого возраста он был; со временем у тебя стало больше знакомых, чем друзей… Ты смотрела свысока только на тех, кому помогала подняться; ты была свободной, как птица; ты всегда говорила то, что чувствовала и делала то, что думала. Ты верила в чудо, и сама порой творила чудеса; ты надеялась, хотя порой надежды были бесполезны; ты доверяла, но тебе лгали и обманывали; ты любила, а твою любовь отвергали; но чтобы ни было, ты всегда знала, что все идет к лучшему. И пусть порой было очень больно, ты преодолевала все преграды на своем пути. Не потеряй себя! Всегда вспоминай ту 19-весеннюю себя!

__________________________________________________________

автор текста: Алина Кузнецова

ДНЕВНИК ОБОЛЬСТИТЕЛЯ (ОТРЫВОК ИЗ ПРОИЗВЕДЕНИЯ).Серён КЬЕРКЕГОР

СЕРЁН КЬЕРКЕГОР

ДНЕВНИК ОБОЛЬСТИТЕЛЯ (ОТРЫВОК ИЗ ПРОИЗВЕДЕНИЯ)

… Кто знает, сколько еще девушек забрались сюда с таким же прекрасным намерением? Намерения человека вообще трудно предвидеть, даже когда он идет на выставку! Вот у дверей появляется молодая девушка… Господи, как она стремительно бежит! Точно дурная совесть за грешником!.. Она забывает даже вручить входной билет… Контролер останавливает ее… И что у нее за спешка? Это, наверное, она! К чему такая неумеренная горячность? Ведь еще рано. Подумайте: вас ожидает свидание с любимым человеком, разве не нужно в таком случае обратить внимание на свою наружность? Увы! Готовясь к «свиданию», такие молоденькие пылкие девушки всегда порют горячку. Она совсем растерялась. А я себе преспокойно восседаю на кресле и любуюсь чудным деревенским видом. Экий бесенок! Так и летит через все комнаты. Не мешало бы хоть немного сдержать свои страстные порывы.

               Ну прилично ли молодой девушке так спешить на свидание? Впрочем, наше свидание из невинных. Вообще, по мнению влюбленных, свидание — самая прекрасная минута. Мне самому так ярко и живо, как будто все случилось только вчера, припоминается, с какими чувствами я мчался впервые на условленное место… Сладкое нетерпение и ожидание не изведанного еще блаженства волновали сердце… Я подал сигнал — распахнулось окно, открылась невидимой рукой девушки калитка… и я впервые укрыл возлюбленную под моим плащом в светлую лунную ночь!.. Но во всем этом играет, конечно, большую роль иллюзия. Посторонний же наблюдатель не всегда найдет, что влюбленные представляют в эту минуту приятное зрелище. Я сам не раз бывал свидетелем таких свиданий, когда девушка очень мила, мужчина красив — и все-таки получается крайне неприятное впечатление; сами-то влюбленные, впрочем, находили, вероятно, свое свидание прекрасным. Нет, вот когда приобретешь некоторую опытность в делах подобного рода, тогда действительно дело пойдет куда лучше: хотя сладкий трепет нетерпеливого желания и будет уже утрачен, зато сумеешь сделать минуту действительно прекрасной. Мне всегда ужасно досадно видеть мужчину, которого во время свидания трясет лихорадка любви. Ну что смыслит мужик в ананасах? Вместо того чтобы вполне хладнокровно наслаждаться ее волнением, любоваться, как оно вспыхивает на ее лице и увеличивает ее красоту, он сам путается в каком-то неловком замешательстве и, вернувшись домой, воображает, что это было нечто восхитительное. Да где же он застрял наконец, черт бы его побрал! Ведь уж второй час! Нечего сказать, милый народец эти избранники сердца! Экий негодяй, заставляет такую прелестную девушку дожидаться! В таком случае, я куда надежнее! Теперь, пожалуй, как раз время заговорить с ней — она уже в пятый раз проходит мимо меня… "Извините, пожалуйста, mademoiselle, но вы, вероятно, ищите здесь своих знакомых? Вы уже несколько раз прошли мимо меня, но я заметил, что вы постоянно останавливались в предпоследней комнате. Вы, вероятно, не знаете, что там есть еще одна? Может быть, там вы найдете, кого ищете?" Она очень мило кланяется мне. Случай положительно мне благоприятствует. В мутной воде рыбка ловится лучше всего: когда девушка взволнована, можно рискнуть на многое и с успехом… Я отвечаю на ее поклон возможно вежливее и скромнее и продолжаю сидеть, любуясь моим видом, но не выпуская из виду и ее. Следовать за ней сейчас же было бы опрометчиво… Она могла бы счесть это за навязчивость, и тогда — пиши пропало! Теперь же я на хорошем счету, мое вежливое внимание наверное подействовало на нее. Пусть прогуляется в последнюю комнату, там нет никого, это я отлично знаю. Уединение будет для нее кстати — среди шумной толпы она чересчур волнуется, а оставшись одна, успокоится. Спустя некоторое время я зайду туда, en passant. Я имею право заговорить с ней еще раз: она у меня в долгу, за ней еще «спасибо». Она сидит. Бедняжка! Какая она грустная, на ресницах дрожат слезинки. Заставить девушку плакать! Возмутительно! Но будь спокойна, я отомщу за тебя; он узнает, что значит заставлять себя ждать. Какая она хорошенькая теперь, когда встречные ветры сомнения и надежды улеглись в ее взволнованной душе. Она притихла. Все существо ее дышит тихой грустью. Прелестное дитя! Она было надела дорожное платье, отправляясь в поиски радости, и вот это платье служит теперь символом печали — радость скрылась от нее! Она как будто навеки простилась с любимым человеком… Бог с ним! Все идет прекрасно, минута самая подходящая… Я сделаю вид, будто предполагаю, что она искала своих родных или знакомых… Надо, чтобы каждое слово дышало теплым участием и гармонировало с ее настроением — так мне удастся вкрасться к ней в доверие… Ах, черт его побери! Он тут как тут! Экий увалень! Я только что подготовил почву, как следует… Ну, кое-что я все-таки извлеку из всего этого! Мне ведь нужно было лишь слегка коснуться сферы их отношений, потом уж я сумею пробраться в середину и занять там свое место. Встретясь со мной впоследствии, она невольно улыбнется — как же, ведь я вообразил, что она искала своих знакомых, тогда как… Улыбка эта сделает меня в некотором роде участником ее тайны, а этим нельзя пренебречь. Спасибо, дитя мое, улыбка твоя для меня дороже, чем ты думаешь: она уже начало, а начало труднее всего. Теперь мы немного знакомы, и знакомство это основано на пикантной встрече. С меня довольно… пока! Вы не останетесь здесь больше часу, а часа через два я буду знать, кто вы, иначе для чего же существуют домовые книги?...

Coffeeship

 Я перестала пить кофе несколько лет назад. Зато некоторые мои друзья его просто обожают. Впрочем, они мне не друзья. Об этом и речь.

Вокруг вас, наверняка, масса интересных людей. Знакомые, знакомые знакомых, однокурсники, коллеги, попутчики, товарищи по несчастью, соседи, случайные прохожие… Этот список можно продолжить. Случается, из пестрого калейдоскопа лиц, характеров и судеб твое сердце выделяет кого-то, в ком заподазривает как максимум - родственную душу, как минимум – приятного собеседника. И если это подозрение возникает у обоих – начинается ваша история, преисполненная глубокомысленных споров, пудов соли, литров мохито, посиделок на кухне, совместных походов на околокультурные мероприятия, долгих телефонных разговоров, гигабайтов переписки в социальных сетях и всевозможных месседжерах… И далее, далее, далее по списку. Нужное подчеркнуть. Хорошо, если ваш новый друг живет неподалеку и тоже обожает собак – по вечерам вы будете дружно выгуливать своих Шарика и Бобика и обсуждать итальянскую кухню.  Немного сложнее, если краткая география вашего нового приятеля приобрела междугородний или международный масштаб, познакомились вы на форуме любителей пляжного волейбола, и теперь только и остается, что обсуждать в скайпе свои спортивные достижения. В общем, все детали и особенности каждого отдельного случая разнообразны, как ассортимент универсального магазина. Но от мультиков к независимому кино, от разведения аквариумных рыбок к вышиванию крестиком, от школьной парты к точно такой же парте в заведении высшего образования не менялось только одно. Друзья приходили и уходили – одни со скандалами и громкими прощальными речами, другие – тихо, будто на цыпочках, без предупреждения и не выставляя напоследок счет старых обид. Поначалу каждый такой разрыв становился для меня мини-апокалипсисом, репетицией конца света и долгим зализыванием нанесенных душевных ран. А шарик тем временем продолжал вертеться, сменяли друг друга времена года, жизнь всячески намекала, что она продолжается. Когда на сердце не осталось места для зарубок от неудачной дружбы, я сказала – минуточку, а чего ради? С этого момента правило вытянутой руки оберегало меня от новых потрясений. Поначалу трудно было свыкнуться с мыслью, что «друзьям» совершенно необязательно знать, как здоровье у моей мамы, почему я повздорила с любимым человеком и с какой стороны кровати я предпочитаю спать. В погоне за близостью мы совершенно забыли о таком понятии, как личная жизнь; теперь принято отчитываться перед общественностью о каждом своем шаге, быть как на ладони до кончиков ногтей, иначе тебя посчитают  скрытным снобом, а то и вовсе – асоциальным психом. Прайваси для нас – пустой звук, мы с удовольствием сами сдаем все пароли и явки, но при этом бьем себя кулаком в грудь и кричим: «Не лезьте! Это моя территория!». Запутались, господа. Поэтому сплошь и рядом все оказываются предателями, не оправдывающими оказанного высокого доверия.  Мы сами в приступе братания выдаем на руки козыри вчерашним незнакомцам, а потом виним их в припрятывании тузов в рукаве. Не кончается мода делить окружающих на «своих» и «чужих» - только границы притяжательности становятся все более размыты. В какой-то момент мне расхотелось принимать в этом участие. Возможно, это взросление. Может быть, у меня просто ограничен запас доверия к людям, и я его уже выжала до капли.  В моей телефонной книжке по-прежнему несколько сотен номеров, но больше нет тех, которые я набрала бы ночью просто потому, что мне приснился страшный сон. Я научилась сама бороться со своими демонами. Меня больше не кусает невысказаность. Некоторые люди совсем не умеют хранить свои собственные секреты, не говоря уж о чужих. Они готовы поделиться самым сокровенным, рассказать по главам свою историю первому встречному – так зачем пытаться стать им другом? Вы можете ответить, что цена такой безопасности – закрытого сердца и души – одиночество. На манер популярных ныне обстоятельств in a relationship и friendship, как корабль назовешь, так он и поплывет: назовем это coffeeship-ом. Такая вот неповторимая манера общения. Как знать, что это на самом деле – «дружба» без духовного родства (или влезания друг другу в душу?) или истинная искренность? Кто больше лицемерен – тот, кто со всеми одинаков или тот, кто каждое мгновение разный? Я спрошу у кого-нибудь из своих «кофейников». Не пытайтесь называть это новой жизненной философией и распознать ее приверженцев в толпе по особым приметам. Это такие же люди, как и все. Которые также кого-то любят, с кем-то делятся конфетами, болтают о погоде и молодежной моде.  Просто они не носят ни браслеты, ни (как, увы, тоже бывает) кандалы дружбы. Признают, что время не стоит на месте, и нет ничего катастрофического в том, что однажды становится не по пути. Что иногда остается просто пожелать друг другу удачи.

Возвращаясь к вопросу напитков... Иногда, на волне ностальгии, я все-таки пью кофе. Без кофеина. Добавляя в него немного молока без лактозы и пару таблеток сахарозаменителя. Как знать. Возможно, в моей жизни и вправду что-то не так.

___________________________________________________

автор текста: Елизавета Емельянова

О законопроекте № 89417-6

О законопроекте № 89417-6 (О внесении изменений в Федеральный закон «О защите детей от информации, причиняющей вред их здоровью и развитию» и отдельные законодательные акты Российской Федерации (по вопросу ограничения доступа к противоправной информации в сети Интернет)).

Тем, кто не читав о вносимых изменениях в законопроект протестует против них, хочу сказать, как читавший их: ничего страшного в них нет, со временем «чернуха» будет забанена и не ради забавы, а ради здоровья нации, как физического, так и духовного. Наконец-то прекратят на сайтах мелькать полураздетые рекламные самки, хотя тогда уж придётся блокировать половину страниц лиц женского пола в сети «вконтакте», которые бездумно берут с них пример.

Почему же Джимми Уэйлс так обеспокоен, может быть он, по совместительству, держит несколько сайтов с детской порнографией? Здесь стоит вспомнить, что он находится по ту сторону океана, и, несмотря на официальное окончание «холодной войны» насаждение западного образа жизни наблюдается, имеющие глаза да оглядятся же вокруг и узрят сие.
Дуров почему вступился за «Википедию»? Наверно, с дуру он это, плохо обдумал, хотя, как мне кажется, он всё же гораздо умнее основной массы и, хотя бы, прочёл поправки. Заголовок статьи «Живой Журнал за свободу информации» после прочтения поправок законопроекта звучит как «Живой Журнал за свободу детской порнографии, пропаганды суицида и наркомании».

Надеюсь, что из интернета исчезнет пропаганда и реклама не только запрещённых наркотических веществ, но и легализованных, таких, как, например, алкоголь и табачная продукция.

_________________________________________________________

автор текста: александрстепенко.

Моё поколение

«Ваши родители - настоящие герои! Я в то время побоялась хомячка завести, ни то что детей рожать!» - из сообщества 90’s.

Маяковский писал в свое время : «Иду красивый, //Двадцатидвухлетний». Плохо кончил. Возможно, от безысходности. Хотя уже тогда, в только что зародившемся новом государстве имел признание. И вот теперь этот ровесник-сквозь-десятилетия на словах кажется настоящим оптимистом. Этакий юношеский максимализм. Куда он девается?

Мы еще успели родится в Империи, которая нынче есть только в исторических атласах. А росли, как нам говорили, в Империи новой. Искренним страхом тогда было потеряться где-нибудь в толпе на рынке, куда пришли с родителями за покупками. Но покупки были редкостью, поэтому в детской памяти оставались праздниками. А вот танки в телевизоре на фоне московских, а затем кавказских пейзажей страхом не воспринимались. Помню, жутко хотелось путешествовать, побывать еще где-нибудь, непременно. Как-то стояла перед телевизором, разглядывая огрызки веток причудливых деревьев на экране, и в запале вырвалось: «Мам, а мы туда поедем?» - «Ты что, это Чечня, там война». Ну, может быть, потом: когда-нибудь же она кончится. Жутко хотелось побывать где-то еще.

Помню, талоны на продукты. Праздники, на столе квашеная капуста, в кладовке мешок с гречкой, еще с сахаром и мукой, в углу ящик с водкой, растягивавшийся надолго. Ещё на столе всегда было мясо, потому что повезло. Потому что в семье охотник. В квартире холодно. На детский праздник обязательно пара надувных шаров, заранее приготовленные конкурсы, фотоаппарат с заряженной пленкой, нарядные платья, много самодельных подарков от друзей, а что-то серьезное принималось в дар с опаской.

Детство, оно всегда безмятежно и всегда найдешь, чем себя занять. И кажется, что все вокруг тебя в порядке, ты абсолютно счастлив, пока однажды вдруг не сходишь в гости к однокласснице, живущей в огромном частном доме, пока не посидишь первый раз за компьютером у друзей, пока не посмотришь чьи-то фотографии с моря... Не то чтобы зависть, нет. Обостренное чувство несправедливости – ведь все они «такой же, как ты».

Потом стало как-то лучше. Но в одночасье всё переменилось, вновь опасно выходить во двор гулять, потому что в соседнем доме то и дело происходили облавы, люди в броне и с настоящим оружием, а кто-то по-настоящему сходил с ума, прощаясь с собственным делом. Это было в августе. Вторник, если верить учебникам истории, - я не помню.

Потом школа. Бесконечная, казалось. Словно в загоне по старому укладу. Только с мимолетными шалостями. Но с возрастом все больше расслаблялись. А всякие выпадки сверху, типа школьной формы или обязательной утренней общей зарядки, вопринимались, как обреченная шутка.

С большей самостоятельностью расширяется и кругозор. И, что самое страшное, понимание того, что происходит вокруг. В Больших городах ещё остаются люди, усердно машущие крыльями, чтобы взлететь выше. Остальные смотрят на них с усмешкой, пока не устанут наблюдать. В провинции же люди живут во все той же неизбежности и по-прежнему разделяются на тех, кто в каждом углу будет хранить сентиментальные «призраки коммунизма», типа холодильника «Свияга», польские гарнитуры и ковры, и на тех, кто все-таки проникся духом истиного общества потребления. У каждого из них своя правда, своя неизбежность.

А я всё расту здесь. В этой, всё-таки так и неразрушенной империи, которая только и держится на неработающих и несправляющихся со своими обязанностями перед людьми монополиями, которая скоро, возможно, завернет все гайки. И всё страшнее осознавать, что всё это ненормально, что наше поколение мало что видело, кроме убогой жестокости и разрухи.

Но в каждом из нас ещё теплятся мечты о нашей дальнейшей жизни, каждый из нас, хоть чуточку,но патриот, нас еще многое что удивляет, мы многим восторгаемся. А с другой стороны, мы уже готовы почти ко всему. Мы уже не думаем, что «Норд-Ост» - это то, что не может произойти с нами. Хотя, не верим и в Конец Света. И нас всё еще раздражает пассивность тех, кто вечером изнуренно выключает телефизор со словами: «Как же надоело слушать этих двоих».

Нам не всё равно. Всё ещё.

___________________________________________________

автор текста: Ольга Трохинова